Глава 23
Энн открыла глаза, щурясь от назойливого солнечного луча, который бесцеремонно бил прямо в лицо. Оглядевшись, она с удивлением осознала, что лежит на диване, уютно укрытая теплым одеялом. На журнальном столике рядом стояла тарелка с горячей кашей, а рядом тарелка с аккуратно нарезанными фруктами. Но идиллическую картину завтрака дополняла открытая бутылка вина и наполовину пустой бокал — верный признак того, что «хозяин» дома уже успел приложиться к своему привычному лекарству.
Энн растерянно моргнула, пытаясь восстановить цепочку событий. Последнее, что она помнила — как сидела на ковре рядом с диваном, наблюдая за тяжелым сном Тая, а потом темнота. Каким образом она переместилась с жесткого пола на мягкие подушки и кто её укрыл — оставалось загадкой, ответ на которую казался слишком невероятным.
Она медленно поднялась, стряхивая остатки дремоты, и аккуратно сложила постельное белье на край дивана. Есть особо не хотелось, но вид мандаринов был слишком соблазнительным. Энн взяла один, очистила и, отправив дольку в рот, довольно зажмурилась.
В этот момент дверь ванной с тихим щелчком открылась. Энн подняла взгляд и замерла. Из облака пара вышел Тай. На нем были только черные брюки, а натренированное тело всё еще блестело от капель воды. Он шел к дивану, небрежно вытирая мокрые волосы полотенцем, и каждое движение его мышц, теперь не скрытых рубашкой, казалось Энн вызывающе идеальным.
Она так и не успела проглотить мандарин. Сок попал не в то горло, и девушка судорожно закашлялась, краснея до корней волос и пытаясь восстановить дыхание.
Тай остановился и бросил на неё короткий, изучающий взгляд. Не сказав ни слова, он скинул влажное полотенце на спинку кресла и опустился на него, прямо напротив неё. Он сел по-хозяйски, вальяжно закинув ногу на ногу и сложив руки на груди, и замер, ожидая, когда она наконец перестанет бороться с мандарином. В его глазах не было насмешки, лишь привычное холодное спокойствие, но Энн готова была провалиться сквозь землю под этим невозмутимым взором.
Когда Энн наконец перестала кашлять, в гостиной воцарилась вязкая тишина. Тай продолжал сидеть неподвижно, его кожа в утреннем свете казалась почти прозрачной, а на плече белела свежая повязка — наложенная явно более умело, чем это сделала бы Энн в полумраке.
— Если ты планировала покончить с собой с помощью цитрусовых, стоило выбрать момент, когда я не смотрю, — ровно произнес Тай. Его голос после душа звучал глубже, с едва заметной хрипотцой.
Энн вытерла выступившие от кашля слезы и посмотрела на горячую кашу, затем на него.
— Это ты... приготовил? — она кивнула на тарелку, стараясь не смотреть ниже его подбородка, что было чертовски сложно.
Тай бросил быстрый взгляд на бокал вина, стоящий рядом, и изящным движением взял его в руку, сделав небольшой глоток.
— Каша — это структурированная энергия. Тебе нужны силы, если ты собираешься сегодня хотя бы один раз щелкнуть пальцами, не упав в обморок, — он уклонился от прямого ответа, но Энн заметила, как он чуть отвел взгляд. — А вино — это мой завтрак. Не стоит путать диеты.
— А как я оказалась на диване? — Энн набралась смелости и посмотрела ему прямо в глаза. — Я точно помню, что заснула на ковре.
Тай замер с бокалом у губ. В его глазах на мгновение промелькнуло нечто, похожее на раздражение, смешанное с неловкостью, но он тут же вернул себе маску ледяного безразличия. Однако он не успел произнести ни слова оправдания — в гостиную, словно яркий вихрь, ворвалась Хаят. Она явно была в самом игривом расположении духа, и её присутствие мгновенно заполнило всё пространство.
— Доброе утро, дорогая подруга! Доброе утро, братец! — Хаят закружилась посреди комнаты, картинно раскинув руки. — Или лучше так? Родные мои, вы только взгляните на сегодняшнюю погоду! Какой воздух, какое солнце! Просто преступление — проводить такой день в четырех стенах.
Она весело рассмеялась и, грациозно опустившись на диван рядом с Энн, заговорщически подтолкнула её плечом. Затем богиня перевела взгляд на Тая. Тот выглядел заметно лучше — лекарство и ночной отдых сделали своё дело, вернув его лицу живые краски.
— Как себя чувствуешь, Тай? — Хаят прищурилась, и в её глазах заплясали чертики. — Вижу, Энн очень... тщательно о тебе позаботилась.
Энн в этот момент мечтала только об одном — превратиться в невидимку. Она сидела краснее самого спелого помидора, чувствуя, как щеки буквально горят. Хаят видела это насквозь и наслаждалась моментом. Она прекрасно знала, что вчера Энн, в порыве тревоги, забыла про все приличия и проверила температуру Тая поцелуем в лоб.
Но больше всего Хаят забавляло другое: она видела, как этот поцелуй подействовал на её «непробиваемого» брата. Ведь после этого жеста Тай, превозмогая адскую, раздирающую боль в плече, сам встал и замер, стараясь не шевелиться, лишь бы Энн было удобнее накладывать бинты. Его «героизм» был продиктован отнюдь не только необходимостью, и Хаят это прекрасно понимала.
Тай медленно поставил бокал на стол и посмотрел на сестру своим самым тяжелым взглядом, который, впрочем, на неё никогда не действовал.
— Твой энтузиазм утомляет меня еще до того, как солнце поднялось над горизонтом, Хаят, — холодно отозвался он, хотя едва заметное движение его кадыка выдало волнение. — Если ты пришла только для того, чтобы комментировать погоду, то можешь делать это снаружи.
— Ой, какие мы колючие с утра! — Хаят ничуть не обиделась, а лишь еще шире улыбнулась, переводя взгляд с пунцовой Энн на полуобнаженного брата. — Просто радуюсь, что у нас в доме такая идиллия. Каша, фрукты... мандарины. Энн, дорогая, тебе не кажется, что нашему Богу Греха очень идет этот образ «домашнего божества»? Единственное, чего не хватает — это новой рубашки. Но я как раз над этим работаю!
Энн замерла, глядя на свои ладони с ошметками кожуры, и почувствовала, что её лицо теперь не просто красное, а буквально светится от унижения. Она судорожно попыталась выплюнуть остатки горькой цедры в салфетку, стараясь не смотреть в сторону Тая.
— Это... это просто витамины! — пробормотала она, едва не плача от неловкости. — Полезно для концентрации!
Тай тем временем пытался обмотать полотенце вокруг плеч с видом оскорбленного императора, которому вместо короны подсунули кухонную прихватку. Тот факт, что Хаят подловила его на нарушении собственных правил приличия, задел его гораздо сильнее, чем любое ранение.
— Твоя наблюдательность, Хаят, граничит с патологией, — процедил Тай сквозь зубы. — Если ты так жаждешь драмы, я могу организовать тебе экскурсию в нижние круги, там как раз ставят новую пьесу о вреде длинных языков.
Хаят лишь звонко рассмеялась, ничуть не испугавшись угрозы. Она вальяжно потянулась и взяла с тарелки одну дольку мандарина — ту, что была без кожуры.
— Ой, как мы зашипели! — Тай на мгновение замолчал, его взгляд снова метнулся к Энн — быстрый, почти неуловимый.
— А чего это ты так на нее поглядываешь? Нравиться да? — коротко бросила Хаят.
— Нравлюсь?! — Энн возмущенно вскинула голову, напрочь забыв про смущение.
Тай медленно повернул голову к ней. В его глазах снова появилось то самое выражение, которое Энн не могла расшифровать: нечто среднее между арктическим льдом и обжигающим, почти человеческим смущением.
— Это неправда! — одновременно выкрикнули Тай и Энн, синхронно взмахнув руками, словно пытаясь отогнать саму мысль о чем-то подобном.
Хаят не выдержала и громко захихикала, изящно прикрывая рот ладонью. Её глаза светились неприкрытым торжеством — она явно наслаждалась тем, как ловко выбила их обоих из колеи.
— Ой, да ладно вам, — промурлыкала богиня, блеснув глазами. — Ваша синхронность пугает больше, чем легионы Эдема.
Она лукаво прищурилась и звонко щелкнула пальцами. В ту же секунду полотенце, которым Тай так старательно прикрывал свои плечи и грудь, просто испарилось в воздухе. Бог Греха замер, внезапно обнаружив, что его торс и четкие линии пресса теперь абсолютно открыты для обзора под яркими лучами утреннего солнца.
— Энн так определенно больше нравится, — добавила Хаят, подмигнув совершенно онемевшей девушке.
Не дожидаясь, пока Тай придет в себя и обрушит на неё гнев всех кругов ада, Хаят непринужденно протянула руку и подхватила со стола бокал вина, который брат только что поставил.
— Пожалуй, это я заберу с собой, тебе всё равно нужно сохранять ясность ума для... «обучения», — она сделала глоток, победно улыбнулась и, не оборачиваясь, направилась к себе в комнату.
Дверь за ней закрылась, оставив в гостиной звенящую, почти осязаемую тишину. Энн, всё еще сжимающая в кулаке мандариновую кожуру, боялась даже дышать, а Тай так и стоял неподвижно, полуобнаженный и застигнутый врасплох, впервые в жизни не зная, какую маску пафоса ему надеть.
Энн судорожно сглотнула. Она честно пыталась смотреть в окно, на кашу, на свои босые ноги — куда угодно, кроме его пресса. Но взгляд, словно против её воли, то и дело возвращался к нему.
— Я... я пойду принесу тебе рубашку, — пробормотала Энн, чувствуя, что если она не сдвинется с места прямо сейчас, то просто сгорит на месте от этого невыносимого напряжения.
— Стой.
Голос Тая был тихим, лишенным привычного металла, но в нем была такая сила, что Энн замерла, так и не поднявшись с дивана. Он медленно повернул голову к ней. Его лицо всё еще было бледным, а под глазами залегли тени от бессонной ночи и голосов грехов, что терзали его разум.
— Тебе... — он запнулся, и это было так странно для него, что Энн наконец подняла глаза и встретилась с его взглядом. — Тебе действительно «так больше нравится»?
Вопрос прозвучал не как насмешка и не как попытка заигрывания. В нем было какое-то странное, почти уязвимое ожидание.
Энн почувствовала, что её щеки, которые, казалось, уже не могли краснеть сильнее, вспыхнули с новой силой. Она посмотрела на его плечо, на свежие бинты, которые сама накладывала, и на его лицо, которое сейчас выглядело непривычно открытым.
— Мне нравится, когда ты не пытаешься казаться каменным изваянием, Тай, — тихо ответила она, удивляясь собственной смелости. — И когда ты не прячешь то, что тебе больно. А рубашка... рубашка просто мешает мне видеть, не пошла ли кровь снова.
Тай смотрел на неё долго, не моргая. Кажется, его «рациональная логика» сейчас давала серьезный сбой. Он медленно подошел к столу и сел на прежнее место — прямо напротив неё. Теперь их разделяло лишь полметра и тарелка с кашей.
— Твоя прямолинейность иногда опаснее ангельской стали, — пробормотал он, опуская взгляд на свои руки. — Хаят права в одном: я слишком долго соблюдал дистанцию. Но это не потому, что я ценю приличия. А потому, что вблизи... всё становится слишком сложным. Твой «шум» в голове становится слишком громким.
Он протянул руку и, к величайшему удивлению Энн, взял дольку мандарина, которую она так и не успела съесть. Он не стал её есть, просто крутил в пальцах, изучая оранжевую кожицу.
— Ешь свою кашу, — уже привычным, ворчливым тоном добавил он, хотя в глазах всё еще дрожало то самое смущение. — И не смотри на меня так. Иначе я решу, что ты действительно в меня влюбилась, и тогда мне придется сжечь этот дом вместе со всеми твоими красками, чтобы не сойти с ума от твоих мыслей.
Энн тихо рассмеялась, чувствуя, как невидимая нить между ними, натянутая до предела, наконец-то расслабилась.
— Попробуй только, — улыбнулась она, зачерпывая ложку каши. — Я тогда нарисую тебя в самом нелепом виде и развешу по всему Шанхаю. И поверь, «Бог в полотенце» будет только началом.
Тай наконец-то позволил себе едва заметную, мимолетную улыбку, которая тут же исчезла. Он всё еще сидел с голым торсом, его плечо всё еще пульсировало болью, а впереди их ждала война.
Тай крутил мандариновую дольку в пальцах, и этот простой жест выглядел в его исполнении как некое сакральное действие. Он чувствовал на себе взгляд Энн — пытливый, смущенный и одновременно восхищенный. Это выводило его из равновесия сильнее, чем яд Физалис.
— Ты всё еще не ешь, — заметил он, не поднимая глаз, но в его голосе проскользнула лукавая нотка. — Неужели мой... «рациональный вид» настолько портит аппетит? Или ты просто боишься, что если моргнешь, Хаят вернет полотенце на место?
Энн чуть не подавилась очередной ложкой каши. Она сердито выдохнула, пытаясь вернуть себе самообладание.
— Твое самомнение скоро проломит крышу этого дома, Тай, — фыркнула она, хотя её глаза предательски скользнули по рельефу его пресса. — Я просто смотрю на твою повязку. Она... кажется, затянута слишком туго.
— Ложь, — Тай наконец поднял на неё взгляд. В его глазах заплясали опасные золотистые искры. — Ты смотришь совсем не на повязку. Твой взгляд сейчас находится примерно на десять сантиметров ниже.
Энн застыла с ложкой в руке, чувствуя, как жаром обдает всё тело.
— Я... я просто изучаю анатомию! — выпалила она, отчаянно цепляясь за статус художницы. — Для... для будущих эскизов. Как Бог Греха выглядит в утреннем свете. Это чисто профессиональный интерес!
— Профессиональный интерес? — Тай медленно отставил тарелку с фруктами и подался вперед, опираясь локтями на стол. Расстояние между ними сократилось до опасного. — Тогда почему твоя рука так дрожит, «профессионал»? И почему твои мысли так громко кричат о том, что этот «кусок камня» на ощупь совсем не холодный?
Энн затаила дыхание. Он был слишком близко. Она чувствовала тепло, исходящее от его кожи, видела каждую маленькую капельку воды, не успевшую высохнуть на его ключицах.
— Мои мысли — это моё дело, — прошептала она, пытаясь сохранять дерзость. — И вообще, ты сам сказал, что я — лишь «подопечная». Зачем подопечной знать, какой ты на ощупь?
Тай на мгновение замолчал, его взгляд стал темным и глубоким. Он медленно протянул руку — ту, что не была ранена — и осторожно коснулся пряди её волос, убирая её ей за ухо. Его пальцы едва коснулись её кожи, и по телу Энн пробежал настоящий электрический разряд.
— Возможно, потому что подопечный должен быть... идеально настроен, — его голос стал совсем низким, почти интимным. — Или потому, что этот «камень» обнаружил, что ему нравится, когда ты забываешь о страхе и прикасаешься к нему.
— Значит, камень не против прикосновений? — дерзко спросила она, расплываясь в подлой ухмылке и прищурив глаза, хотя внутри всё дрожало.
— Осторожнее, художница, — в его глазах вспыхнул азарт. — Ты играешь с огнем, который не умеешь гасить. Если ты продолжишь свой «анатомический анализ», боюсь, завтрак закончится совсем не так, как планировала Хаят.
— И как же он закончится? — Энн не отвела взгляд, хотя её щеки пылали.
Тай усмехнулся — на этот раз открыто и почти хищно.
— Он закончится тем, что я забуду о своем пафосе окончательно. И тогда тебе придется рисовать меня не в полотенце, а в чем-то гораздо более... компрометирующем.
Энн рассмеялась, пряча лицо в свободной руке, но руку из его хватки не забрала. Обида и вчерашняя ссора казались теперь чем-то бесконечно далеким. Здесь, в этой залитой солнцем кухне, они вели свою маленькую, опасную игру, где на кону были не жизни богов, а нечто гораздо более хрупкое и ценное.
Тай хотел было что-то добавить, его губы уже начали кривиться в многозначительной, обещающей улыбке, но внезапно всё изменилось.
Мир перед его глазами вдруг подернулся серой дымкой и резко качнулся, словно пол ушел из-под ног. Солнечный свет, только что казавшийся мягким и уютным, вонзился в зрачки тысячей раскаленных игл. У Тая резко и невыносимо закружилась голова, и он, потеряв ориентацию в пространстве, едва не рухнул со стула, в последний момент мертвой хваткой вцепившись в край стола.
Он сморщился очень сильно, его лицо исказила гримаса такой запредельной боли, что Энн отшатнулась, а её смех мгновенно оборвался. Кожа Тая в мгновение ока стала пепельно-бледной, а на висках запульсировали вены.
В тишину кухни, перекрывая звук бьющегося о пол упавшего мандарина, ворвался неистовый вихрь голосов. Они не были слышны Энн, но внутри черепа Тая они ревели, как шторм.
«Месть... ты обещал нам расплату!» — прогрохотал голос Гнева, поглощенного им у несчастного кузнеца, которого Совет приговорил к вечной ярости за то, что тот не склонил головы.
«Смотри, как они сияют... пока ты гниешь за них!» — зашипела Зависть, вырванная из сердца преданной девы.
«Совет Богов... они называют это "наградой"... они клеймят смертных грехами, чтобы те не стали равными им... Глотай! Глотай их боль, Тай! Это твоё топливо!» — тысячи голосов слились в один чудовищный гул.
Это была его работа. Пока Совет Богов высокомерно «одарял» человечество пороками, Тай шел следом. Он поглощал эти грехи, вычищая души невиновных по его мнению людей, превращая собственную сущность в свалку грехов. Он собирал их не только из милосердия, но и ради того — чтобы показать, что Совету не место, в его работе.
— Тай? — голос Энн донесся до него словно через толщу воды. — Тай, что с тобой?! Тебе плохо?!
Он не мог ответить. Он сидел, скорчившись, зажмурив глаза до искр, и чувствовал, как поглощенные им грехи царапают его изнутри, требуя выхода.
«Грешник... ты пьешь их боль... ты стал их сточной канавой...» — шептала в его мозгу Уныние, вытягивая последние остатки воли.
«Они наказали ту мать потерей ребенка и дали ей Гнев, чтобы она проклинала небеса... а ты забрал этот Гнев себе! Зачем? Чтобы она была свободна? Ты слабак, Тай! Ты просто мусорщик!» — издевался голос, принадлежавший когда-то несчастному старику, чью душу Тай очистил в подворотне две недели назад.
— Я поглотил Грехи того человека, что охотился на нас. —Он наконец поднял голову, и Энн отшатнулась: его глаза были не просто тёмными, они казались провалами в бездну, где клубился густой, чёрный дым. — Я поглотил все семь за один раз. Удивительно что в человеке могли поместиться все.
Энн видела, как по его рукам, по тем самым рельефным мышцам, которыми она только что восхищалась, поползли тёмные, похожие на вены татуировки, которые тут же исчезали под кожей. Это был не бог. Это был сосуд, переполненный чужим страданием, готовый взорваться в любую секунду.
Энн внезапно села рядом и обняла его, несмотря на страх, который испытывала.
Тай резко распахнул глаза. Головокружение на миг отступило, сменившись странной, почти пугающей ледяной ясностью. Он посмотрел на её тонкие пальцы, судорожно сжимающие его плечо, и вдруг осознал: её присутствие, её тепло и эта отчаянная забота действительно заглушали хор проклятых голосов.
— Мама так всегда делала, — вдруг тихо начала Энн, отведя взгляд в сторону, словно боясь, что её искренность всё разрушит. — Когда мной овладевал гнев, и я переставала контролировать свою силу... Она просто касалась меня, и мир переставал рушиться.
Тай на мгновение замер, погружаясь в свои мысли. Ему не нужно было объяснять, о чём она говорит. Он знал. С самого момента рождения этой смертной он следил за ней, как тень, как невидимый страж. Он знал о каждом её шаге, знал вкус того, что она ела на завтрак в пять лет, знал, с кем она дружила и кто разбивал ей сердце. Он знал каждое имя тех, кто смел её обидеть.
— Эти люди тебя больше не тронут, — произнёс Тай, и его голос, хотя и был тихим, прозвучал как смертный приговор для его врагов. — Я заключил сделку с их "главным". Очистил его грязную, смердящую грехами душу, чтобы он мог воссоединиться со своей семьей в Раю. Ради всеобщего спокойствия.
С этими словами он медленно, но решительно выпутался из объятий Энн. Как только физический контакт прервался, защита рухнула.
Он снова надевал на себя свою привычную маску — холодную, непроницаемую, высокомерную. Маску Бога Греха, которому не нужна жалость.
Энн грустно посмотрела на него, её рука так и осталась висеть в воздухе, сохранив на кончиках пальцев его жар. Она видела его насквозь. Видела, как Тай раз за разом приносит себя в жертву, впитывая в себя скверну этого мира, лишь бы другим — и особенно ей — было хорошо. И она знала, что за этой самоотверженностью стоит не только забота о ней, но и вечный, неугасающий пожар мести. Мести тем самым Богам, которые когда-то убили его единственную любовь и сослали его в ад.
— Тебе не обязательно нести всё это в одиночку, Тай, — тихо сказала она, видя, как он едва сдерживает очередной приступ боли.
Тай лишь коротко и горько усмехнулся, не открывая глаз.
— В этом и заключается суть моего "суверенитета". Бог Греха всегда один.
Тай снова сильно сморщился, когда новая волна боли, более мощная, чем предыдущая, пронзила его сознание. Он чувствовал, как внутри него бьются тысячи украденных судеб, каждая из которых кричала о своей несправедливости.
«Ты думаешь, она оценит твою жертву?» — издевательски прошептала Гордыня, эхом отдаваясь в его зубах. — «Ты — мусорщик богов, Тай. Ты ешь их отходы. Ты грязный, а она... она пахнет солнцем и свежими красками. Ты очернишь её одним своим присутствием».
— Иди к себе, Энн, — выдохнул он, не открывая глаз. Его пальцы так сильно впились в край столешницы, что дерево начало жалобно трещать. — Сейчас... не лучшее время для твоих наблюдений.
— Опять ты это делаешь, — её голос был полон тихой грусти, но в нём не было страха. — Снова выставляешь колючки. Тай, я видела, как ты смотрел на ту девушку... Хаят показала мне её. Но ты ведь не только из-за мести это делаешь. Ты ненавидишь Совет не за то, что по их вине она погибла, а за то, что они делают с людьми.
Тай резко поднял голову, и Энн невольно вздрогнула. В его взгляде, затуманенном болью и головокружением, вспыхнуло что-то дикое.
— Мои мотивы, тебя не касаются! — прорычал он искаженным голосом. Зрачки его сузились, а черные полосы на теле вышли из под глубокой кожи.
Он сделал шаг в сторону лестницы, но пошатнулся. Энн тут же оказалась рядом, подхватив его под локоть. Она почувствовала, что его кожа буквально обжигает, словно под ней течет не кровь, а расплавленный свинец.
— Ты забираешь грехи, чтобы люди могли встретиться с семьями в раю... А кто встретит тебя, Тай? Кто останется с тобой?
Тай замер. Голоса в голове на мгновение стихли, сменившись оглушительной тишиной. Он посмотрел сверху вниз на эту маленькую, упрямую смертную, которая знала о нём слишком много. Которая видела в нём не монстра и не всемогущего бога, а кого-то, кому просто... больно.
— Никто, — ответил он уже тише, и в этом слове было столько многовекового одиночества, что у Энн сжалось сердце. — Такие Боги как я не заводят друзей.
Он осторожно, стараясь не причинить ей вреда, убрал её руку со своего локтя. Ему нужно было уйти, пока этот внезапный момент слабости не заставил его совершить нечто непоправимое — например, позволить ей увидеть в нём то, что он так тщательно похоронил вместе со своей любимой тысячелетия назад.
— Спасибо... за завтрак, — добавил он, прежде чем исчезнуть в тени коридора, оставляя Энн одну среди разбросанных мандариновых корок и невысказанных слов.
***
Энн собрала сумку, переоделась и вышла из дома, направляясь в институт. Сегодня в два часа дня должно было состояться знакомство с преподавателями и куратором, формальность, после которой их официально отпустят на остаток летних каникул.
Она медленно брела по лесной тропинке к автобусной остановке. Лес дышал утренней свежестью, но на душе у Энн было пасмурно. Она могла бы попросить Тая перенести её туда в мгновение ока, но после утренней сцены на кухне это казалось невозможным. Они поругались, и всё из-за её искреннего желания помочь, которое он в очередной раз разбил о скалы своего упрямства.
— Глупый, высокомерный кусок мрамора! — прошипела она, пнув подвернувшийся под ногу камень.
Камень отлетел, но не коснулся земли. Чья-то ладонь мягко перехватила его в воздухе. Энн вздрогнула и резко остановилась, отступив на шаг. Перед ней, прямо посреди тропинки, стояла Нева.
Мать Хаят и Тая выглядела иначе, чем в их прошлую встречу — в её осанке было меньше властности и больше тихой, печальной мудрости.
— Вы... — Энн напряглась, готовая в любой момент бежать или защищаться, не отводя взгляда от богини.
— В этот раз я пришла с благими намерениями, дитя, — негромко произнесла Нева. Она аккуратно положила пойманный камень обратно на тропу, словно восстанавливая нарушенный порядок. В её глазах больше не было ледяной враждебности, лишь усталость и странное спокойствие.
— В последний раз, когда вы приходили, вы явно не желали мне добра, — Энн всё еще не могла заставить себя доверять ей, но какое-то глубокое внутреннее чутье подсказывало, что сейчас от этой женщины не исходит угрозы.
— Я хочу извиниться, — вдруг произнесла Нева, и эти слова, слетевшие с губ древней богини, заставили Энн замереть. — Я была не права на твой счет. Как и другие Боги, которые слепы в своем высокомерии.
Энн невольно сделала шаг ближе, её недоверие сменилось изумлением.
— Признаться честно, я долго наблюдала за вами после нашей последней встречи, — Нева едва заметно улыбнулась. — Ты удивительно светлая и не по годам мудрая, Энн. В своем стремлении защитить то, что тебе дорого, ты напомнила мне Тая в детстве. Он тоже всегда шел наперекор старшим богам, когда те твердили ему, что его природа — это чистое зло.
— Они не правы! — выпалила Энн, всплеснув руками, и её гнев на Тая мгновенно перенаправился на тех, кто его сломал. — Он бывает отвратительным, невыносимым, высокомерным павлином, но это вы его таким сделали! Вы, боги, осудили его за то, что он якобы очернил людей грехами, но ведь он сделал это из-за ваших ошибок! Как вы смеете судить его, если из-за ваших сплетен и интриг погибла невинная девушка, которую он любил?
Энн почти кричала. Ей хотелось выплеснуть всё, что накопилось, поставить точку, заставить хотя бы одну из них признать вину.
Нева не разгневалась. Она лишь глубже вздохнула и подняла взгляд к кронам деревьев, словно пытаясь удержать подступающие слезы.
— Ты права, дитя. Мне, как матери, вставшей на сторону других богов, должно быть невыносимо стыдно. Я видела несправедливость, но продолжала потакать Совету. И за это мне прощения нет. Но перед концом своей долгой жизни я хотя бы смогла помочь ему справиться с раной.
Энн осеклась, её пыл мгновенно угас.
— О чем вы?
— Те пули, которыми в вас стреляли... они были отравлены божественным ядом. Без того лекарства, что я передала, Тай бы погиб. Мазь, которую я дала Хаят под видом шутки, была единственным шансом вытянуть его.
Энн мысленно пообещала себе высказать Хаят всё, что думает о её «шуточках», но сейчас её пронзила другая, более страшная догадка. Голос Невы звучал так, будто она прощалась.
— Почему вы говорите так... будто всё кончено? — Энн сделала шаг к ней, забыв о страхе. — Приходите к нам, поговорите с Таем и Хаят. Я уверена, они простят вас, если узнают правду.
— Слишком поздно для разговоров, — перебила её Нева, и её силуэт вдруг пошел мелкой рябью, словно отражение в воде. — Меня казнят через пару минут за предательство интересов Совета.
Энн ахнула, закрыв рот ладонью.
— Я многое не успела сказать своим детям, — продолжала богиня, слабея с каждой секундой. — Поэтому я пришла к тебе. Ты — единственная, кого они выслушаю. Передай им это.
Нева протянула Энн кожаную тетрадь. Это был её личный дневник — летопись раскаяния, в которой богиня описала всё: свои ошибки, свою любовь к детям и правду о заговорах Совета.
— Нет... Тай не допустит этого! Давайте я скажу ему, мы вытащим вас! — Энн расплакалась, чувствуя, как несправедливость этого мира вновь сжимает горло.
— Уже слишком поздно, Энн. Просто передай мой дневник, — Нева улыбнулась по-настоящему тепло, и в этой улыбке была видна та мать, которой она могла бы быть. — И я искренне рада, что Тай запечатлен именно на тебе. Только благодаря твоему свету он начал меняться. Поэтому для тебя у меня тоже есть подарок.
Сумка на плече Энн внезапно потяжелела. Она заглянула внутрь и увидела тонкую книгу в старом древесном переплете, от которой исходило едва уловимое тепло.
— Это книга, принадлежавшая одному из Первобогов, — прошептала Нева, тая в воздухе. — Спроси её о чем угодно, и на её страницах проявится истина. Но помни: знания в ней — только божественного порядка. Используй их мудро.
Это были последние слова богини. Нева растворилась в солнечном свете, оставив Энн стоять посреди леса с тяжелым дневником в руках и сердцем, разрывающимся от осознания того, какую цену Тай и его семья платят за свою правду. Поездка в институт теперь казалась чем-то бесконечно далеким и неважным.
***
Энн доехала до института в состоянии полного оцепенения. Мысли о Неве, о казни богини и о тяжелых артефактах в сумке не давали ей сосредоточиться. Однако шум студенческого холла быстро вернул её в реальность.
Их группу из пятнадцати человек собрали в главном вестибюле. Все были новенькими, испуганно-любопытными, и Энн сразу почувствовала себя лишней. На неё косились. Её глаза — один голубой, другой янтарный— всегда привлекали ненужное внимание, а в этой толпе она и вовсе казалась диковинным экспонатом.
— Добрый день, — к группе вышел высокий, подтянутый мужчина с мягкими чертами лица и пронзительным взглядом. — Меня зовут Ли Вэй, я ваш куратор и преподаватель истории искусств. Сегодня я проведу для вас краткую экскурсию, познакомлю с мастерскими, и на этом мы попрощаемся до осени.
Ли Вэй говорил спокойно и размеренно, ведя их по светлым коридорам института. Он показывал огромные окна студий, библиотеку, пахнущую старой бумагой, и компьютерные классы. Но Энн слушала его вполсилы, то и дело поправляя лямку потяжелевшей сумки. Она кожей чувствовала шушуканье за спиной.
— Видели её глаза? — шепнула одна из девушек, высокая блондинка в короткой юбке. — Жутковато выглядит, правда?
Когда экскурсия закончилась у ворот института, ребята не спешили расходиться. Та самая блондинка, которую, как выяснилось, звали Камила, захлопала в ладоши, привлекая внимание.
— Слушайте, группа! Чтобы не забыть друг друга за лето, мы сегодня вечером идем в боулинг. Я уже забронировала дорожки. Но есть условие: мы идем парами! Только " один плюс один", чтобы было веселее и без лишних одиночек. Кто в деле?
Ребята закивали, начали оживленно переговариваться. Энн почувствовала, как внутри всё сжимается. Она стояла в стороне, прижимая сумку к груди. Она знала, что если сейчас просто уйдет, то к началу учебы за ней окончательно закрепится статус "изгой с разными глазами". Страх оказаться в изоляции в первый же день оказался сильнее здравого смысла.
— Я... я тоже приду, — вдруг ляпнула она, сама поражаясь своей дерзости.
Камила обернулась, окинув Энн оценивающим взглядом с ног до головы.
— О, глазастик с нами? — она усмехнулась. — Помнишь условие? Вход только с парой. У тебя есть парень?
Все пятнадцать человек замолчали, глядя на Энн. В этот момент перед глазами девушки пронеслись события утра: высокомерный, поглощающий грехи Тай, его холодный взгляд и его невыносимое, но такое притягательное присутствие.
— Да, — твердо ответила Энн, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. — У меня есть парень.
— Серьёзно? — Камила недоверчиво приподняла бровь. — И он придет? Мы собираемся в семь у центрального боулинг-клуба. Не подведи нас, а то дорожки рассчитаны на четное количество.
— Он придет, — повторила Энн, чувствуя, как потеют ладони.
Теперь у неё была всего пара часов, чтобы решить невыполнимую задачу: как уговорить Бога Греха, который утром едва не упал в обморок, отправиться катать шары с кучкой смертных первокурсников. И при этом не выдать, что он — божество, готовое разнести этот клуб одним щелчком пальцев.
***
Дорога обратно через лес казалась бесконечной. Сумка, в которой теперь лежал дневник Невы и древняя книга, больно оттягивала плечо, словно сами знания, заключённые в них, весили тонну.
Энн брела по тропинке, и в её голове царил полнейший хаос. С одной стороны — трагедия божественного масштаба: мать Тая и Хаят, богиню, которая спасла Таю жизнь, казнили. С другой стороны — нелепая, абсурдная ложь, которую она ляпнула в институте.
«Боже, какая же я идиотка», — думала Энн, закусывая губу до боли. — «У Тая мир рушится, его изнутри разрывают грехи всего человечества, его мать умерла... а я должна подойти к нему и сказать: "Слушай, Тай, не мог бы ты надеть джинсы и пойти со мной в боулинг, чтобы Камила не считала меня неудачницей?"».
Это звучало жалко. Но в то же время Энн понимала: если она не появится там с парой, её жизнь в институте превратится в ад на все четыре года. Для неё, человека, социальные связи были важны, но как объяснить это существу, которое живёт вечностью и местью? Тем более, утренний скандал всё ещё стоял между ними ледяной стеной.
Когда она подошла к дому, на крыльце сидела Хаят. Она задумчиво вертела в руках стрелу, но, завидев Энн, тут же убрала его.
— Ты поздно, — заметила Хаят, внимательно вглядываясь в лицо девушки. — Что-то случилось? Ты выглядишь так, будто увидела привидение.
— Хуже, — выдохнула Энн, присаживаясь на ступеньку рядом. — Я видела вашу мать.
Хаят резко выпрямилась, её глаза округлились. Энн не стала медлить и рассказала всё: про встречу в лесу, высказалась за « шутку» про отравленные пули, про мазь и, наконец, про дневник и казнь. Воздух между ними, казалось, застыл.
— Значит... она всё-таки выбрала нашу сторону, — прошептала Хаят, и в её голосе смешались боль и гордость. — Тай не должен узнать. Не сейчас.
— Он в комнате? — Энн сглотнула ком в горле. — Хаят, там есть ещё кое-что... мелкое, глупое, по сравнению с этим, но... я попала в беду в институте.
Она быстро объяснила ситуацию с боулингом и парами. Хаят, несмотря на тяжесть новостей о матери, горько усмехнулась.
— Ты хочешь, чтобы Бог Греха, который сейчас едва сдерживает тьму внутри себя, пошел сбивать деревянные палки шаром? Энн, ты либо очень храбрая, либо совершенно сумасшедшая.
— Я знаю! — Энн закрыла лицо руками. — Но если я не пойду...
— Иди к нему, — Хаят легонько подтолкнула её в плечо и забрала из рук дневник матери . — Если он действительно запечатлен на тебе, он не позволит какой-то Камиле над тобой смеяться. Даже если для этого ему придется притвориться обычным смертным парнем.
Энн глубоко вздохнула, крепче сжала сумку и вошла в дом. Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как с каждой ступенькой её решимость тает.
Она поднялась на второй этаж и замерла перед дверью комнаты Тая. Страх перед его гневом мешался с чувством вины за то, что она скрывает от него смерть матери. Постучав, она вошла, не дожидаясь ответа.
Тай сидел в кресле в полумраке. Он был без рубашки, а повязок на его плече и след простыл. Услышав шаги, он сильно сморщился, словно сам звук причинял ему физическую боль.
— Опять ты, — процедил он, не открывая глаз. Его лицо исказила гримаса страдания, он прижал ладонь к виску. — Пришла продолжить утреннюю лекцию о моей «бесчувственности»?
— Нет, — Энн подошла ближе, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я пришла извиниться. И... Тай, мне нужна твоя помощь. Совсем не божественная.
Тай приоткрыл один глаз, и в его глубине Энн увидела знакомые тлеющие угли.
— Помощь? Тебе? Неужели «рациональный кусок мрамора» внезапно понадобился для чего-то важного?
Энн глубоко вдохнула и на одном дыхании выпалила всё: про первый день в институте, про косые взгляды из-за глаз, про Камилу и свою дурацкую ложь о том, что у неё есть парень, который придет с ней в боулинг.
Тай слушал её, и по мере её рассказа его брови поднимались всё выше. Когда она закончила, в комнате повисла тяжелая тишина. Тай медленно поднялся. Он подошел к ней почти вплотную, возвышаясь над ней, как грозовая туча.
— Боулинг? — переспросил он, и в его голосе послышался опасный рокот. — Ты хочешь, чтобы я, бог, чье имя заставляет демонов дрожать, пошел в подвал, пахнущий дешевым пивом, и катал шары на глазах у стайки глупых смертных? Только ради того, чтобы какая-то девица не считала тебя одинокой?
Он снова резко сморщился. Боль от поглощенных грехов пульсировала в такт его гневу.
— Это мой единственный шанс на нормальную учебу, Тай! — отчаянно воскликнула Энн. — Ты сам сказал, что я — твоя ответственность. Так помоги мне! Будь моим парнем всего на три часа. Надень одежду, улыбайся и делай вид, что я тебе не безразлична. Пожалуйста.
Тай смотрел на неё сверху вниз. Он видел, как дрожат её ресницы, и чувствовал, как его собственная связь с ней — запечатление — тянет его к ней, заглушая на мгновение хор проклятых голосов в голове. Ему было плохо, его тело горело, а разум требовал крови богов, но... этот абсурдный вызов вдруг показался ему интересным.
— Значит, «парень»? — он криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше угрозы, чем нежности. — Хорошо, смертная. Я пойду. Но учти: если я решу, что твои новые друзья слишком скучны, я не гарантирую, что боулинг не закончится небольшим локальным апокалипсисом.
Он шагнул к шкафу, на ходу бросив через плечо:
— И найди мне что-нибудь, в чем я не буду выглядеть как «экспонат из музея». Раз уж я должен изображать влюбленного смертного, я сделаю это так, что твои однокурсники забудут, как дышать.
***
Энн стояла в дверях, до боли сжимая лямки своей сумки. Внутри неё всё кричало: «Скажи ему!», но холодный, предупреждающий взгляд Хаят, замершей у зеркала, заставлял её глотать слова. Это молчание ощущалось как яд — густой, горький, он оседал в легких, мешая дышать.
Хаят тем временем вела себя странно активно, словно пытаясь заглушить собственную боль суетой.
— Так, — скомандовала она, набрасывая на кровать вещи. — Никаких твоих костюмов- и шелковых галстуков. Ты идешь в молодежное заведение, а не на прием к Сатане.
Через пятнадцать минут Тай предстал перед Энн в совершенно новом образе: черные обтягивающие джинсы, простая белая майка, подчеркивающая мощный рельеф его плеч, и тяжелая кожаная куртка. Хаят завершила образ, водрузив ему на лоб солнечные очки с голубыми линзами.
Тай подошел к зеркалу и замер. Его лицо тут же сильно сморщилось, но на этот раз не только от боли, но и от глубочайшего отвращения.
— Это... — он запнулся, брезгливо оттягивая край куртки двумя пальцами. — Это унизительно. Где мой черный пиджак? Где запонки?
— Твои запонки сейчас будут выглядеть как сигнал «Я — древнее существо», — отрезала Хаят, поправляя ему воротник кожанки. — Терпи. Ты — парень-студент, а не бог.
Тай хотел возразить, но внезапно его тело снова предало его. В висках застучал пульс, смешанный с издевательским хохотом поглощенных грехов.
«Смотри на себя... великий каратель в дешевой коже...» — прошипел голос Гордыни в его мозгу.
Энн инстинктивно шагнула к нему, её сердце обливалось кровью. Она видела, как ему плохо, и знала, что его мать погибла, а он стоит здесь, наряженный в этот «маскарад», чтобы помочь ей с какой-то боулинг-вечеринкой.
— Тай, может... может, не надо? — прошептала она, надеясь, что он откажется сам. — Тебе действительно плохо. Мы можем что-нибудь придумать, я просто скажу, что ты заболел...
Тай выпрямился, преодолевая звон в ушах. Он медленно открыл глаза, его взгляд показался Энн еще более пугающим.
— Я сказал, что пойду, значит, я пойду, — процедил он, голос его был ледяным, несмотря на бледность. — Я не привык отступать перед кучкой смертных или... перед этой нелепой одеждой.
Он повернулся к Энн, и на его губах заиграла та самая ядовитая, опасная усмешка.
— Идем, смертная. Давай покажем твоим друзьям, какой у тебя «парень».
Энн отвела глаза, чувствуя, как по щеке вот-вот покатится слеза. Она чувствовала себя монстром. Она вела его на праздник, зная, что его мир разрушен окончательно. Хаят кивнула ей — сухо, почти официально, — и этот кивнул означал: «Иди и молчи.».
Они вышли из дома, когда небо уже окрасилось в багровые тона заката — цвета крови и скорой темноты. Позади осталась плачущая в пустоте Хаят, а впереди — яркие огни города и ложь, которую Энн теперь должна была поддерживать до самого конца.
Они ехали в город в гробовом молчании. Тай сидел на сиденье такси, откинув голову на подголовник. Его бледный профиль в свете проносящихся мимо фонарей казался высеченным из кости. Каждый раз, когда машина подпрыгивала на кочке, он сильно морщился, а его пальцы судорожно вцеплялись в дверную ручку.
Для него этот шумный, суетливый мир смертных сейчас был невыносим. Голоса поглощённых грехов внутри него, почуяв близость большого города — этого муравейника пороков — взревели с новой силой.
«Смотри, сколько здесь Жадности... сколько Похоти в этих неоновых вывесках... Сдайся, Тай! Выпусти нас!» — бесновались они.
— Приехали, — тихо сказал таксист, паркуясь у ярко освещенного здания боулинг-клуба. Из дверей доносилась приглушенная музыка и грохот падающих кеглей.
Энн вышла из машины, чувствуя, как её буквально подкашивает тяжесть секрета, который она хранила. Там, в лесу, время Невы истекло, а здесь ей нужно было улыбаться и играть роль.
Тай вышел следом. Он выглядел как человек, идущий на собственную казнь: черные джинсы сидели на нем идеально, подчеркивая длинные ноги, белая майка обтягивала торс, а кожанка придавала ему вид дерзкого бунтаря. Но его лицо всё еще было искажено мукой. Он сильно морщился, а его шаги были неуверенными из-за головокружения.
— Тай, если ты... — начала Энн, но не успела договорить.
Как только они вошли в шумный, залитый неоном зал, и Тай, повинуясь инстинкту «защитника», по-хозяйски положил руку Энн на талию, и произошло нечто невероятное.
В ту же секунду, как его ладонь коснулась её кожи, в голове Тая наступила абсолютная, звенящая тишина. Хор грехов — Гордыня, Гнев, Похоть — замолк мгновенно, словно кто-то просто выдернул шнур из розетки. Острая боль в висках отступила, а мир перестал вращаться. Он замер на долю секунды, осознавая этот парадокс: эта девчонка была его личным «глушителем», его якорем в реальности.
Поняв, что он снова полностью контролирует себя, Тай тут же сменил тактику. Его лицо разгладилось, а губы растянулись в самоуверенной, чуть нагловатой ухмылке. Несмотря на то, что этот «цирк» с кеглями и подростками вызывал у него желание испепелить всё здание, он решил отыграть свою роль на высшем уровне.
— Ну и где здесь те, кто сомневался в существовании твоего парня? — небрежно бросил он, его голос стал чуть ниже и приобрел ту самую ленивую «крутую» интонацию, от которой у студенток в зале перехватило дыхание.
Они подошли к группе. Камила, увидев Тая, буквально лишилась дара речи. Её взгляд метался от его рельефного пресса, просвечивающего под майкой, до модных очков на голове .
— Привет, — выдохнула она, пытаясь придать лицу кокетливое выражение. — Я Камила. А ты...
— Тай, — коротко бросил он, даже не глядя на неё, и сильнее прижал Энн к себе. — Моя художница не говорила, что её однокурсники такие... шумные. Надеюсь, вы умеете играть, а не только глазеть на чужих парней.
Энн опешила. Тай изображал «крутого парня» настолько естественно, что она на миг сама в это поверила. В нём не осталось и следа от того поникшего бога, что был на кухне. Он виртуозно вписался в молодежную тусовку, хотя в душе наверняка проклинал и эти джинсы, и эту музыку.
— О, мы... мы отлично играем! — засуетилась Камила. — Энн, ты не говорила, что твой парень такая звезда.
Тай усмехнулся, наклонился к самому уху Энн и прошептал так, чтобы слышали все:
— Просто я не люблю делиться своим сокровищем.
Энн покраснела до корней волос. Ей было и приятно, и невыносимо горько. Она чувствовала тепло его тела, видела, как он мастерски очаровывает толпу, и при этом её сердце обливалось кровью. Каждое его слово, каждый этот «крутой» жест были оплачены её молчанием о Неве.
Тай взял тяжелый шар, покрутил его на пальце, словно это была невесомая игрушка, и с идеальной грацией отправил его по дорожке. Страйк. Кегли разлетелись с оглушительным грохотом.
— Твой ход, Энн, — подмигнул он девушке, игнорируя восторженные вздохи за спиной.
В этот момент Энн поняла: он делает это для неё. Бог Греха, презиравший человеческую суету, сейчас превратился в идеального «парня из мечты» только ради того, чтобы никто не посмел косо посмотреть на девушку с разными глазами. И это осознание жгло её сильнее, чем любой божественный яд.
Вечер продолжался под аккомпанемент грохота падающих кеглей и восхищенных вздохов. Тай, казалось, вошел во вкус своей роли. Каждый его бросок был безупречен — он даже не целился, просто небрежно посылал шар по дорожке, и тот неизменно выбивал страйк. Для бога, управляющего вероятностями и человеческими пороками, физика боулинга была детской забавой.
— Ты где-то тренировался? — Камила буквально вилась вокруг него, пытаясь привлечь внимание. — Ты играешь как профессионал!
Тай медленно повернул к ней голову, сдвинув голубые очки чуть ниже на переносицу. Его взгляд был таким холодным и пронизывающим, что девушка осеклась.
— Я просто не люблю проигрывать, — бросил он и тут же вернул руку на плечо Энн, притягивая её ближе.
Как только контакт восстанавливался, Энн чувствовала, как его тело расслабляется. Голоса в его голове, которые еще полчаса назад обещали устроить кровавую баню, затихали, едва он касался её кожи. Это было похоже на чудо — бог Греха нуждался в ней, чтобы просто оставаться в здравом уме.
— Ты слишком напряжена, смертная, — прошептал он ей на ухо, и его горячее дыхание заставило её вздрогнуть. — Расслабься. Твои «друзья» уже готовы молиться на меня. Твой статус в институте теперь непоколебим.
— Спасибо, Тай, — выдохнула она, не в силах посмотреть ему в глаза.
— Эй, Тай! — крикнул один из парней, Лиам. — А чем ты занимаешься? Ну, кроме того, что выглядишь как парень с обложки и выбиваешь страйки?
Тай усмехнулся — на этот раз его улыбка была почти искренней, но в ней сквозила опасная насмешка.
— Я? Я работаю с людьми.
Ребята переглянулись, решив, что он какой-нибудь сын влиятельного бизнесмена. Такой ответ только добавил ему очков «крутости».
— Значит, работаешь с людтми? — Лиам прищурился, явно пытаясь разгадать секрет этого парня. — Звучит как что-то из правительства. Серьезно, Тай, на кого ты работаешь?
Тай откинулся на спинку дивана, чувствуя себя непривычно легко. Тишина в голове, подаренная близостью Энн, кружила голову похлеще любого вина. Он чувствовал себя почти всемогущим в этом маленьком мирке.
— Работаю на кого-то? — Тай усмехнулся, и его голос стал по-настоящему глубоким. — Нет, я сам устанавливаю правила. Я Бо...
— Божественно востребованная модель! — выкрикнула Энн, перебивая его буквально на полуслове и вцепляясь в его локоть так сильно, что костяшки её пальцев побелели.
Тай замер. Он медленно повернул голову к Энн, и его взгляд был просто убийственным. «Модель?» — читалось в его глазах. — «Ты назвала Бога Греха... вешалкой для одежды?»
— Да, он модель! — затараторила Энн, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под любопытными взглядами группы. — Очень востребованный. Работает только с самыми топовыми брендами, ну, знаете, такая «мрачная эстетика», «падший шик»...
Камила ахнула, прикрыв рот ладошкой:
— Я так и знала! Посмотрите на его скулы и рост! Тай, а в каких журналах тебя можно увидеть? Почему я тебя раньше не замечала?
Тай уже открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость, способную превратить Камилу в соляной столп, но Энн незаметно, но чувствительно ущипнула его за бок.
— В европейских изданиях! — не унималась она. Ведь эту легенду они заранее придумали вместе с Хаят. — Недавно он подписал контракт с крупным агентством.
Тай наклонился к Энн, и его шепот прозвучал как рычание хищника:
— Модель? Серьезно? Ты решила окончательно растоптать моё достоинство?
— Помолчи, — так же тихо прошипела она, придвигаясь к нему вплотную. — Хаят за пять минут внесет тебя в цифровые архивы, вставит твои фото на обложки и, если надо, развесит по городу баннеры размером с дом. Она это обожает.
Тай представил, как Хаят, смеясь, одним щелчком пальцев создает сотни журналов с его лицом, и его передернуло. Но пути назад не было.
— Ну да, — процедил он сквозь зубы, снова натягивая маску крутого парня и обращаясь к Лиаму. — Съемки утомляют. Все эти вспышки, пустые люди... Боулинг куда интереснее. По крайней мере, здесь я могу что-то сломать легально.
Группа была в полном восторге. Теперь всё встало на свои места: и его странная одежда, и его высокомерие, и его нереальная внешность.
— Вау, Энн, ну ты даешь! — Камила теперь смотрела на Энн с нескрываемой завистью и даже некоторым уважением. — Подцепить такую звезду...
Энн вымученно улыбнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Она успешно создала легенду, она спасла свою репутацию, но ложь становилась всё больше и тяжелее.
Тай снова взял шар, и на этот раз его движения были еще более демонстративными. Он бросил его с такой силой, что звук удара о кегли был похож на выстрел.
— Страйк, — лениво констатировал он, не оборачиваясь. — Кто следующий? Или вы уже сдались?
Тай вальяжно опустился на кожаный диванчик рядом с Энн, по-хозяйски закинув руку ей на плечи. Для окружающих это выглядело как жест собственничества влюблённого парня.
Его взгляд медленно скользил по присутствующим. Теперь, когда боль не застилала глаза, Тай вернулся к своей привычной работе — он начал «считывать» их души. Для Бога Греха это было так же просто, как читать открытую книгу.
Камила, стоявшая неподалёку, буквально сочилась Завистью. Она смотрела на Энн, и этот грех окутывал её липким серым маревом. Её парень, Лиам, делал вид, что увлечён игрой, но Тай видел, как его Похоть алыми вспышками тянется к Энн — он пожирал её глазами, едва сдерживаясь.
— Какие банальные создания, — прошептал Тай, склонившись к самому уху Энн. Его голос был едва слышен за грохотом кеглей. — Твоя «подруга» Камила хочет занять твоё место, а её щенок уже представляет, как ты выглядишь без этой кофты.
Энн вздрогнула и прижалась к нему сильнее. Тай усмехнулся , глядя на её огромные напуганные глазища, но продолжил свой осмотр. Две другие девчонки из группы, вечно хихикающие над телефонами, не представляли интереса. Тай видел в них Праздность — пустоту, отсутствие стремлений, плоские души, которые не способны ни на великое зло, ни на великое благо. Для него они были просто фоновым шумом.
Но тут его взгляд зацепился за двоих девушек, стоявших чуть поодаль со своими спутниками. Он замер.
В этом сборище мелких пороков они сияли странной, непривычной для него чистотой. В них не было ни зависти, ни жадности, ни скрытой злобы. Их ауры были спокойными и прозрачными. Это было настолько редко, что Тай даже на мгновение забыл о своём раздражении.
— Посмотри на тех двоих, — снова зашептал он Энн, кивнув в сторону девушек в простых джинсах и толстовках, которые искренне смеялись над неудачным броском одного из парней. — Майя и Софи, кажется?
— Да, — удивленно отозвалась Энн. — Они почти не разговаривали с остальными.
— Присмотрись к ним, — Тай обдал её ухо жарким дыханием, и его губы коснулись её кожи. — В их душах нет ни грамма того мусора, что я обычно вычищаю. Если тебе и суждено завести здесь друзей, выбирай их.
Энн посмотрела на девушек. Теперь, когда Тай указал на них, они действительно казались ей другими — более настоящими.
— Почему ты мне это говоришь? — спросила она, заглядывая ему в глаза. — Тебе ведь всё равно на людей.
Тай усмехнулся, и в его улыбке проскользнула глубокая, затаённая грусть, которую Энн сразу связала с его погибшей любовью.
— Мне не всё равно, на кого ты тратишь своё время, — ответил он неожиданно серьезно. Действительно думая о том, на кого урода Дана тратила свое время. — Я не хочу, чтобы ты пачкалась об этот сброд. Твой свет... он слишком полезен, чтобы позволить ему угаснуть в компании таких, как Камила.
Он снова выпрямился, возвращаясь к образу «крутого парня-модели», но рука на её плече сжалась чуть крепче. Энн чувствовала, как внутри неё растёт ком вины. Он защищал её, он выбирал ей друзей, он тратил свою божественную проницательность на её маленькую студенческую жизнь... а она молчала о том, что его мать убили.
— Тай, — сорвалось с её губ, — я...
— Не сейчас, — оборвал он её, заметив, что к ним снова направляется Лиам с подносом напитков. — Шоу продолжается. Улыбайся, «девушка супермодели». Нам нужно доиграть эту партию.
Лиам подошёл к ним, осторожно поставив на низкий столик поднос с яркими коктейлями и колой. Он явно пытался подражать манере Тая — чуть расслабил плечи, прищурился, но рядом с Богом Греха это выглядело как попытка щенка казаться волком.
— Вот, угощайтесь. Тай, за победу в первом раунде, — Лиам протянул стакан. — Слушай, а каково это — видеть себя на огромных щитах? Не кружится голова от славы?
Тай медленно перевел взгляд на стакан, затем на Лиама. Голова у него действительно кружилась, но совсем не от славы. Однако, пока его рука покоилась на плече Энн, это ощущение было скорее фоновым.
— Слава — это просто побочный эффект того, что ты делаешь свою работу лучше других, — лениво ответил Тай, принимая стакан. Он сделал глоток и едва заметно поморщился от избытка сахара, все же он любил свое, чуть кисловатое вино. — К этому быстро привыкаешь. Гораздо сложнее привыкнуть к навязчивости людей, которые хотят погреться в твоих лучах.
Лиам осекся, поняв намек, и неловко отступил к Камиле, которая всё еще сверлила Энн взглядом.
Энн, вспомнив совет Тая, решила действовать. Она осторожно высвободилась из-под его руки — Тай на секунду напрягся, его пальцы чуть дрогнули, теряя "заземление", но он сдержался, лишь внимательно следя за каждым её движением.
— Майя, Софи! — Энн подошла к двум девушкам, которых выделил Тай. — Крутой бросок был в прошлом фрейме. Вы давно играете?
Девушки обернулись. Майя, невысокая шатенка с добрыми глазами, искренне улыбнулась.
— О, нет, мы просто развлекаемся. Твой... Тай, кажется? Он просто невероятен. Мы сначала даже побоялись подойти, он выглядит как человек, который привык к гораздо более пафосным местам.
— Он просто... — Энн на секунду запнулась, подыскивая слово. — Требователен к окружению. Для него важно чтобы у окружающих меня людей были благие намерения.
Тай, наблюдавший за ними с дивана, слегка склонил голову набок. Он видел, как Энн расслабляется рядом с этими двумя. В его голове по-прежнему было тихо, несмотря на отсутствие прямого контакта.
— Эй, модель! — крикнула Камила, пытаясь перехватить инициативу. — Хватит сидеть! Твоя очередь показывать класс.
Тай медленно поднялся. Его движения были текучими и опасными. Он прошел мимо Камилы, даже не удостоив её взглядом, отчего та буквально позеленела от злости.
— Наблюдай, — бросил он Энн, проходя мимо неё к дорожке.
Он взял самый тяжелый черный шар. В этот раз он решил немного поиграть с публикой. Вместо обычного броска, он встал спиной к дорожке, обернулся через плечо, сверкнув янтарными глазами, и легким движением кисти запустил шар.
Шар пошел по идеальной кривой, в последний момент свернув точно в центр. Грохот страйка был таким мощным, что казалось, сами стены клуба содрогнулись.
— Ого... — прошептала Софи, округлив глаза. — Энн, он точно человек?
— Иногда я сама в этом сомневаюсь, — честно ответила Энн, глядя, как Тай эффектно поправляет майку, снова притягивая за талию к себе.
Как только его пальцы коснулись её бока, Тай издал едва слышный вздох облегчения. Тьма внутри него, уже начавшая было царапаться, снова свернулась калачиком и заснула.
— Неплохо для "вешалки для одежды", а,смертная? — негромко спросил он, и в его голосе прозвучало нечто, очень похожее на азарт. — Твои новые подруги прошли проверку. А теперь давай закончим этот вечер. Я начинаю находить в этом...крайне сомнительное удовольствие.
Внезапно Камила, которая всё это время не выпускала из рук телефон, громко вскрикнула, привлекая внимание всей группы.
— Ребята! Смотрите! — она чуть не выронила гаджет, тыча пальцем в экран. — Я забила его имя в поиске... И только что обновилась лента топового агентства!
Энн похолодела, но когда заглянула в телефон Камилы через её плечо, едва не рассмеялась от облегчения. Хаят сработала молниеносно. На главной странице модного портала красовался огромный баннер: Тай в том самом черном костюме, который он так любил, на фоне готического собора. Заголовок гласил: «Новое лицо "Sin & Shadow". Контракт, который изменит индустрию».
Более того, под постом уже стояли десятки тысяч лайков, а в комментариях благодаря Хаят все вовсю обсуждали его «загадочную и опасную ауру».
— Ничего себе... — выдохнул Лиам, глядя на Тая с новообретенным благоговением.
Тай лишь мельком взглянул на экран и высокомерно фыркнул.
— Хаят всё-таки добавила слишком много фильтров, — прошептал он на ухо Энн, и в его голосе проскользнула едва уловимая теплота. — Но для этого захолустья сойдёт.
Майя и Софи подошли ближе, скромно улыбаясь.
— Энн, не хочешь в супить к нам в группу, — тихо сказала Майя. — Продиктуй номер телефона.
Тай перевел взгляд на Майю. Он видел её чистую, незапятнанную ауру, и на мгновение его лицо сильно сморщилось — не от боли, а от непривычного ощущения. Чистота этих девушек действовала на него почти так же, как касание Энн, только более прохладно. Голоса грехов внутри него, почуяв этот свет, испуганно забились в самые дальние уголки его сознания.
— Пойдем, художница, — Тай выпрямился, и как только Энн добавили в беседу повел её к выходу. Головокружение почти исчезло, сменившись странным чувством легкости. — Мы показали всё, что нужно. Думаю, твоим друзьям будет о чем поговорить до конца лета.
Он величественно кивнул группе, обнял Энн за плечи и повел её к выходу. Лиам и Камила провожали их взглядами, в которых теперь не было и тени насмешки — только смесь шока и зависти.
Когда они вышли на прохладный ночной воздух, Тай не сразу отпустил Энн. Он прислонился к машине, глядя на яркие огни города. Голубые очки всё еще были на его голове, а кожаная куртка поскрипывала при каждом движении.
— Знаешь, — начал он, глядя куда-то вдаль, — быть моделью гораздо утомительнее, чем быть Богом. Столько фальши в одном помещении... Но твои новые подруги — Майя и Софи — они другие. Не теряй их из виду. В этом мире слишком мало душ, которые не пахнут гнилью.
Он повернулся к Энн, и на мгновение его маска «крутого парня» дрогнула. Он снова слегка сморщился, почувствовав тот самый ледяной сквозняк в душе, который ощутил в клубе.
Тай, закрыл глаза, садясь на пассажирское сиденье такси. Энн видела, как он медленно стягивает с себя кожаную куртку, словно она стала весить целую тонну. Ложь боулинга закончилась, и теперь впереди их ждал дом.
***
Камила и Лиам уже вернулись к себе. В квартире Камилы горел только свет от экрана телевизора, но оба они не сводили глаз со своих телефонов, лихорадочно листая страницы в поисках новой информации.
— Это просто невозможно! — Камила с силой швырнула телефон на мягкий диван, но тут же схватила его обратно. — Откуда у неё такой парень? Энн же... она же просто странная! У неё даже глаза разные! А этот Тай... ты видел, как он на неё смотрел? Словно она — единственное, что имеет значение в этом зале.
Лиам сидел на краю кресла, нервно постукивая пальцами по колену. Его задело то, насколько ничтожным он чувствовал себя рядом с этим «моделью».
— Да уж, — буркнул он, снова открывая то самое фото Тая на фоне готического собора. — Теперь понятно, почему он такой заносчивый. С таким лицом и таким контрактом... Но ты видела его броски, Камила? У него движения как у профессионального убийцы. Он двигался так, будто законы физики для него — просто дружеская рекомендация.
Камила подошла к окну, нервно накручивая прядь волос на палец. В её душе пылала та самая Зависть, которую Тай считал в ней ещё в клубе. Она привыкла быть в центре внимания, а сегодня Энн — серая мышка Энн — затмила её, просто приведя с собой этого мужчину.
— "Sin & Shadow"... — пробормотала Камила, перечитывая название бренда. — Посмотри на эти комментарии! "Бог во плоти", "Тёмный принц"... Энн теперь станет королевой курса. Все девчонки будут бегать за ней, чтобы просто постоять рядом с ним.
— А ты заметила, какой у него взгляд? — Лиам поднял глаза на Камилу. — Когда он смотрел на меня, внутри всё похолодело. Как будто он знает обо мне что-то такое, чего я сам боюсь. И этот его «модельный прикид»... Кожанка, очки... Он выглядел так, будто в любой момент может разнести этот боулинг к чертям, если ему что-то не понравится.
— Знаешь, что мне кажется странным? — Камила резко обернулась, её глаза недобро блеснули. — У него нет социальных сетей. Вообще. Только официальные страницы агентства. Ни одной личной фотки, ни одного упоминания о семье.
— Ну, он же топ-модель, — пожал плечами Лиам, хотя в его голосе тоже звучало сомнение. — Может, у него такой имидж? "Таинственный незнакомец".
— Или Энн что-то скрывает, — Камила сузила глаза, присаживаясь рядом с Лиамом и заглядывая в его телефон. — Посмотри на неё на фотках, которые мы успели сделать в клубе. Она выглядит напуганной. Каждый раз, когда он к ней прикасался, она вздрагивала. А потом расслаблялась, как под гипнозом. Тут что-то нечисто, Лиам. Я не верю в такие сказки.
Лиам вздохнул, вспоминая опасную грацию Тая. Его собственная Похоть к Энн, которую он так тщательно скрывал, теперь смешалась со страхом.
— Слушай, Камила, лучше не лезь к ним, — посоветовал он. — Если этот Тай — тот, за кого себя выдает, у него огромные связи. А если он кто-то другой... то просто опасен. Ты видела, как он на нас смотрел? Как на мусор под подошвой своих дорогущих ботинок.
— Вот именно! — вскрикнула Камила, вскакивая. — И я хочу знать, почему! Завтра же начну расспрашивать Майю и Софи. Они с ней о чем-то шептались. Я выведу эту "звезду" на чистую воду.
Она снова уткнулась в телефон, не замечая, что за окном её квартиры ночь стала неестественно густой, а тени в углах комнаты словно стали длиннее, вторя темным мыслям, которые роились в её голове. Сплетни в институте были запущены, и легенда, созданная Энн и Хаят, начала жить своей собственной, непредсказуемой жизнью.
***
Небо над обителью Богов затянулось тучами цвета запекшейся крови. На Арене Безмолвия, где камни помнили падение целых миров, стояла Нева. Её божественная сущность была скована цепями из «звездного праха», которые не просто удерживали её, а медленно высасывали искру жизни, заставляя богиню дрожать от невыносимой слабости.
Напротив неё, словно стервятники, кружили те, кто вынес приговор.
Бран, бог огня, сжал рукоять своего раскаленного добела меча. Воздух вокруг него вибрировал от жара.
— Ты предала нас, Нева! — взревел он, и искры посыпались из его глаз. — Тебе было приказано сломать Тая. Сделать так, чтобы он собственноручно вырвал сердце этой смертной девчонке! Но ты выбрала слабость. Ты позволила этой греховной связи окрепнуть.
Майя, богиня процветания, крутила в пальцах увядающий золотой колос. На её лице застыла маска брезгливого превосходства.
— Твой род всегда был дефектным, Нева. Твой сын возомнил себя судьёй, а ты — его защитницей. Ты могла бы купаться в лучах вечного изобилия, но предпочла гнить в тени своего бастарда. Что ж, процветай теперь в небытии.
Сильвия, богиня воды, взмахнула ладонью, и из-под плит арены поднялись струи густой, черной воды, пахнущей тиной и смертью. Они обвились вокруг ног Невы, парализуя её движения ледяным холодом.
— Ты захлебнешься своим милосердием, — холодно процедила Сильвия. — Я вымою память о тебе из этого мира.
Ума, богиня воздуха, обрушила на Неву шквал режущих ветров. Каждое дуновение было острым, как лезвие, сдирая с богини её величие, слой за слоем.
— Кричи, — шептал голос Умы из самого центра вихря. — Я украду твой последний вздох и развею его над бездной, чтобы даже эхо не долетело до твоих детей.
Но страшнее всех была Физалис — стражница душ. Она не стояла в стороне. Она вышла вперед, и от её присутствия даже другие боги невольно отступили. Её глаза светились голодным, ядовитым янтарным огнем, а в руках она держала не фонарь, а зазубренный серп из божественного металла, по которому стекала густая тень.
Она подошла вплотную к Неве и схватила её за подбородок, ледяными пальцами.
— Я вырву твою душу медленно, — прошипела Физалис, обнажая в хищной ухмылке зубы. — Это я подсказала им казнить тебя.
Она вонзила свой серп в грудь Невы. Но это была не физическая рана. Физалис начала буквально высасывать божественную искру, наслаждаясь каждым судорожным вздохом жертвы. Она впитывала её свет, превращая его в черную желчь внутри своего серпа.
Нева дернулась в последний раз. В её глазах, уже подернутых пеленой смерти, отразилось искаженное, торжествующее лицо Физалис.
— Твои дети... следующими... — прошептала стражница душ, наклонившись к самому уху умирающей.
В этот миг Нева исчезла. Не в яркой вспышке, а в мучительном, затяжном стоне, который Физалис буквально заглотила, облизывая губы. На арене не осталось ничего. Только стражница душ, которая теперь светилась еще более зловещим светом.
— Порядок восстановлен? — Майя вопросительно посмотрела на Физалис.
— О, это только начало, — Физалис любовно погладила лезвие своего серпа. — Теперь, когда их мать стерта из бытия, ее дети станут идеальной мишенью
Боги разошлись, оставляя Арену Безмолвия погруженной во тьму, а Физалис осталась стоять там, глядя вниз, на мир смертных, где Тай в своей кожаной куртке только что почувствовал, как его сердце пронзила невидимая ледяная игла. Он понял, что матери больше нет. Но обида на нее, сидящая глубоко внутри, не позволила испытать тоску или боль.