Платье и вечер
Весна в этом году будто бы спешила — апрель только-только вступил в свои права, а уже пахло маем. Воздух тёплый, нежный, чуть влажный от недавнего дождя, напоённый ароматами распускающейся черёмухи и молодой травы. Сквозь приоткрытое окно в комнату лился свет, мягкий, почти медовый, и Соня стояла у зеркала, задумчиво поправляя волосы.
Сегодня ей особенно хотелось чувствовать себя красивой. Не просто уютной, не просто любимой — именно красивой, заметной, женственной. Она вытащила из шкафа то самое платье, чёрное, с облегающими рукавами и широкими манжетами, которые спадали на запястья лёгкими волнами. Спинка платья открывалась элегантным вырезом, а ткань мягко обтягивала тело, подчеркивая лёгкий, ещё совсем аккуратный животик. Четвёртая неделя беременности — у кого-то и следа ещё не видно, а у неё он уже появлялся, скромный, но такой настоящий. Она смотрела на него в зеркале, и глаза сами собой светились.
Соня накрашена была нежно, но с характером: чуть дымчатые тени, тонкие стрелки, розовые губы. Волосы убраны наполовину — часть струилась по плечам, а пряди у лица зафиксированы заколкой. Вся она — как лёгкое предвкушение чего-то красивого. В руке — сумочка на цепочке. На ногах — туфли на невысоких, но всё же каблуках.
— Сонь, — донёсся голос из коридора, и через пару секунд в дверях появилась Софа. Она замерла. Глаза у неё расширились, а губы тут же расплылись в улыбке. — Ты… — выдохнула она. — Ты просто нереальная.
Соня прикусила губу, сделала пол-оборота на месте, чуть отставила ножку, как будто показывая платье с выгодного ракурса. Софа подошла ближе, обняла её со спины, мягко поцеловала в щёку.
— Боже, как ты пахнешь… И этот животик... — она осторожно положила ладонь на округлившийся участок под тканью. — Совсем крошечный, но уже такой… настоящий.
Соня хихикнула, взяла её за руку и покрутилась под ней, как балерина.
— Думаешь, нормально будет в ресторан в таком? Не слишком?
— В смысле «не слишком»? Ты просто сразишь всех. И меня сразила уже.
Софа чуть отстранилась, окинула её взглядом с ног до головы. Взгляд стал внимательнее, серьёзнее.
— Только… ты точно хочешь идти на каблуках? Четвёртая неделя всё-таки. Тебе же будет тяжеловато.
Соня фыркнула и с прищуром посмотрела на неё.
— Софа, я беременна, а не инвалид. В ресторан хочу. На каблуках. Хочу быть красивой, понимаешь? Не домашней плюшкой, а женщиной. Твоей женщиной.
Софа улыбнулась мягко, с той самой любовью, которая у неё всегда была — чуть тёплой, чуть озорной, как ветерок в апреле.
— Ты моя женщина в любом виде. Хоть в каблуках, хоть в пижаме, хоть в пледе burrito. Но сегодня… — она взяла её за руку, поцеловала в пальцы. — Сегодня ты особенно прекрасная.
Они стояли в этой почти прозрачной весенней тишине, когда за окном распускались деревья, на улицах гуляли влюблённые, и вся жизнь казалась мягкой, как первая мятая простыня после долгой зимы. Соня улыбалась, а сердце у неё гулко билось от предвкушения — вечер только начинался.
Ресторан оказался уютным и полупустым — как раз так, как они любили. За их столиком, у окна, вечерний свет ложился сквозь витражные стёкла, рисуя на белой скатерти цветные блики. Где-то на фоне играло что-то французское, нежное, почти невесомое.
Соня сидела, выпрямив спину, аккуратно поправляя складки на платье, чтобы не жало живот. Софа заказала ей любимую пасту с креветками, себе — ризотто и вино, которое она пила одна, с виноватой улыбкой и постоянными подливаниями воды в бокал. Они разговаривали тихо, будто боялись вспугнуть это хрупкое счастье. Про музыку. Про то, каким будет май. Про имена, хотя это было ещё рано.
Соня ела неторопливо, но с удовольствием. Каждый кусочек — как маленький праздник. Щёчки у неё порозовели, глаза блестели, и Софа всё не могла оторвать взгляд. И вдруг, как только тарелка опустела, Соня чуть выдохнула и откинулась на спинку мягкого дивана.
— Всё, — сказала она, театрально сложив руки на животике. — Официально. Я — счастливая пельмешка.
Софа засмеялась, но Соня уже не обращала внимания. Она раскинула руки по спинке дивана, пальцы лениво касались обивки, голова чуть запрокинута, глаза прикрыты. Из-за лёгкого наклона шеи тёплый свет лампы ловил изгиб её ключиц и мягкую линию подбородка. Платье подчёркивало округлившийся животик, а ладонь, лежащая на нём, казалась оберегающей.
— Я так люблю весну, — прошептала Соня в потолок. — Знаешь, всё распускается… и я тоже.
Софа в это время смотрела на неё, не дыша. Соня была как живая картина. Тёплая, настоящая, чуть капризная, сытая и довольная. И такая красивая — не вычурно, не по правилам моды, а по-своему. В этом положении, в этом моменте, в этой весне.
— Ты не представляешь, как ты сейчас выглядишь, — тихо сказала Софа. — Я бы писала с тебя портреты. Или поэмы. Или...
— Или завела бы со мной ещё одного ребёнка? — приоткрыла один глаз Соня, лениво усмехнувшись.
Софа рассмеялась и подалась ближе, накрыв её пальцы своими.
— Ты — моя поэма, Соня. Уже достаточно.
Они остались сидеть вот так — в нежной тишине, где всё говорили руки и взгляды. Весна была в воздухе, весна была в них.
Они сидели ещё немного, лениво болтая о мелочах. Соня рассказывала, как ей сегодня приснилось, будто она идёт по аллее, а деревья наклоняются к ней и шепчут: «Это твоя весна». Софа слушала, подперев щёку рукой, с той самой улыбкой, от которой у Сони внутри всё всегда теплеет.
И вдруг в зале заиграла музыка — нежная, старая, будто из чужого фильма. Песня текла, как вода, медленно, чувственно, с мягкими нотами фортепиано и голосом, который пел о любви, не требующей слов.
Софа чуть повернула голову к Соне, её глаза сверкнули.
— Потанцуем? — спросила она.
Соня захихикала, бросив взгляд на свои туфли.
— А если я сломаю себе всё на свете?
— Тогда я поймаю тебя, — ответила Софа, уже вставая и подавая ей руку.
Соня вложила в неё свою — и поднялась. Каблуки не были слишком высокими, но шаги стали чуть осторожнее. Зато взгляд — дерзкий, весёлый, живой.
Они вышли на середину зала. Люди за другими столиками обернулись, но никто не мешал. Всё было как будто специально для них — свет, музыка, весна за окнами. Софа встала перед Сони, взяла её за одну руку, и мягко повела в сторону, закруживая, как жених кружит свою невесту. Платье чуть взлетело у ног, Соня тихо засмеялась, а потом — шаг, два — подошла ближе и обняла Софу за талию, уткнулась лбом в её плечо.
Соня слабо прижалась к ней животиком, почти как бы специально — с намёком, с лаской, с шуткой, в которой было слишком много любви.
— Ты чувствуешь? — прошептала она, не отрываясь. — Я тебя ею кормлю. Через живот.
Софа засмеялась тихо, прижимая её к себе нежнее.
— Передай, что я люблю её. Или его. Или их. Всех.
— Передаю, — сказала Соня и чуть-чуть пошевелилась. — Вот только... она, кажется, сейчас чихнула.
Они танцевали медленно, качаясь, как лодка на тихой воде. Соня иногда приподнималась на носочки, шептала глупости, целовала Софу в шею. Софа гладила её по спине, по плечам, держала крепко, будто боялась, что Соня вдруг растает, как вечерний свет.
Музыка шла своим чередом. А внутри них обоих было так спокойно, как бывает только в моменты, которые хочется прожить вечно.
Они танцевали уже долго, забыв о времени и всём на свете. Музыка сменялась одна за другой, зал пустел, но Соня не хотела останавливаться. Она будто впитывала каждый миг — весну, Софу, этот вечер. Но туфли начали предательски натирать — сперва слегка, потом ощутимо. Соня сначала молчала, терпела, морщилась, но продолжала танцевать, делая вид, что всё нормально.
И только когда она резко остановилась и пошатнулась, Софа мгновенно подхватила её за талию.
— Осторожно. Соня, что случилось?
Соня хмуро выдохнула, потирая щиколотку.
— Да эти чёртовы каблуки… Больно уже. Прям невыносимо.
Софа посмотрела на неё внимательно. Взгляд был не злой, но усталый.
— Я тебя предупреждала, Соня. Говорила же: будет тяжело.
Соня вздрогнула от её тона — не громкого, но холодного.
— Ну ты давай, начинай. Я виновата. Как всегда.
— Я не это сказала, — Софа резко развернулась, пошла к стойке, что-то сказала официанту, достала кошелёк, — но если уж на то пошло…
Соня осталась стоять посреди зала, с опущенными плечами и туфлями, которые стали казаться как наручники. Всё внутри неё сжалось. Грудь ныла, щёки горели от стыда. Она обняла себя за плечи, будто хотела спрятаться в собственной коже. Буря в животе — не от ребёнка, а от нервов и слёз, что подступали к горлу.
Когда Софа вернулась, она не сказала ни слова. Просто подошла, взяла Соню на руки — несмотря на её протесты, несмотря на взгляды официантов.
— Ты даже не расплатилась… — пробормотала Соня сквозь обиду.
— Всё уже, — коротко ответила Софа.
По дороге домой она не сказала ни слова. Шла молча, глядя вперёд, крепко прижимая Соню к себе. А Соня уткнулась в её плечо, чувствовала, как горло сжимается всё сильнее, и сдерживать слёзы становилось невозможно. Не от боли в ногах. Не от усталости. От того, что она опять всё испортила. Опять сделала по-своему. Опять ранила Софу. А та просто молчит. Потому что так и знала.
И это молчание било сильнее любых слов.
Софа шла молча. Упрямо, сосредоточенно, даже не взглянув на Соню, которую несла на руках. Та молчала тоже, опустив взгляд и крепко прижавшись щекой к её плечу. Но это была не ласка. Это была попытка спрятаться — от неловкости, от боли в ногах, от себя самой.
У подъезда Соня тихо прошептала:
— Прости…
Софа не ответила. Только плотнее сжала губы и поднялась по лестнице, будто каждое слово ей сейчас было в тягость.
В квартире она осторожно поставила Соню на диван, сняла с неё туфли и поставила рядом. Потом пошла в кухню, не говоря ни слова. Соня осталась сидеть, опустив глаза и поглаживая животик, будто ища в нём оправдание. И тут же сама себя за это возненавидела.
Через несколько минут Софа вернулась с чашкой тёплого чая. Подала молча. Села на край кресла напротив и наконец заговорила — не громко, не жёстко, но с той прямотой, которая бьёт сильнее крика:
— Соня… Ты же понимаешь, что ты сейчас сделала?
Соня кивнула, не поднимая взгляда.
— Я знаю… я просто хотела, чтобы было красиво. Чтобы ты увидела… как я стараюсь.
— Я вижу. Всегда. Но я тоже устаю. Я тоже не железная. И… — она сделала паузу, — я понимаю, что у тебя сейчас гормоны, беременность, тяжело… Но это не всегда оправдание. Понимаешь?
Соня замерла. Сердце сжалось.
— То есть ты думаешь, я специально?
— Нет, — мягко, но твёрдо ответила Софа. — Я думаю, ты часто не хочешь слышать. А я должна терпеть. Молча. Всё время.
Тишина. Соня поджала губы, опустила голову ещё ниже. Щёки пылали от стыда, глаза начали наполняться слезами. Но она их не вытирала. Просто сидела, как провинившийся ребёнок. Она действительно не хотела так. Но вечно казалось, что если она будет слишком уступчивой — её бросят, не захотят, не будут любить. А теперь — её любят, но ей стыдно.
— Я… я стесняюсь, — выдохнула она. — Себя. Своей тупости. Ты такая красивая, умная… А я снова всё…
Софа смотрела на неё. Лицо было уставшее, но в глазах мелькнула боль, потому что даже сейчас, злясь, она всё равно любила её до безумия.
Но говорить это сейчас — было бы несправедливо к себе.
— Мне просто нужно немного тишины, — тихо сказала она. — Дай мне это, пожалуйста.
Соня кивнула, почти незаметно.
— Хорошо…
И она осталась одна в комнате, с чашкой остывающего чая и пальцами, чуть дрожащими от того, как сильно хотелось просто — чтобы всё было спокойно. Чтобы быть лучше. Чтобы Софа простила. Но сегодня — не сразу.
Соня долго сидела на диване в гостиной. Чай остыл, мысли крутились в голове, как листья в весеннем вихре. Тело болело от усталости, но душа — ещё больше. Она осторожно поднялась, будто каждая её эмоция весила больше, чем животик, и пошла к спальне.
Дверь в комнату Софы была приоткрыта. Внутри — полумрак. Софа сидела на краю кровати, склонив голову, будто что-то обдумывая. Её лицо было серьёзным, почти замкнутым. Она даже не повернулась, когда услышала лёгкие шаги.
Соня остановилась у дверей, руки опустились вдоль тела. Она глядела на Софу с такой надеждой, будто хотела просто раствориться в ней. Голос дрогнул:
— Можно… я просто побуду рядом?
Софа выдохнула и, не поворачиваясь, проговорила тихо, но твёрдо:
— Соня, не сегодня.
— Я… я не специально. Я просто… — её голос стал тише. — Я не знала, как всё сделать правильно.
— Я понимаю. Но слезами ты меня не подкупишь.
В голосе Софы не было злобы. Только усталость. Честная, тяжёлая, прожитая.
Соня шагнула ближе. Глаза затуманились.
— Я не хочу, чтобы ты от меня устала… Я просто…
Софа обернулась. В её взгляде не было холода — была боль.
— Я уже устала. Понимаешь? Ты — любимая, но ты сейчас очень тяжёлая. Не физически. Эмоционально. И я больше не могу сегодня быть твоей подушкой для гормонов. Прости, Соня, но мне нужно выдохнуть. Просто выдохнуть. Хоть час. Хоть полчаса. Без слёз. Без вины. Без криков.
Соня прикусила губу. Щека дрогнула. Она хотела сказать что-то — хоть что-то — но только кивнула. Тихо, словно испугавшись сломать этот покой. Медленно повернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Осталась стоять в коридоре, прислонившись лбом к стене. Слёзы медленно потекли по щекам. Не громко. Не истерично. Просто… от боли. От того, что она правда всё запутала. И Софа — права. Соня уже сама устала быть такой. Но никак не могла остановиться.
Она сползла по стене, обняла колени, прижалась лбом к ним и сидела в коридоре — тёплом, вечернем, наполненном запахом их дома, который казался сейчас таким чужим. И в груди билось: прости меня, пожалуйста… просто прости…
Софа сидела на кровати, прислушиваясь. За стеной было тихо, но эта тишина давила куда больше, чем слова. И вот — приглушённое всхлипывание. Плач. Соня не рыдала — она именно плакала, тихо, будто не хотела мешать, будто не имела права на шум.
Софа зажмурилась. Сердце дрогнуло. Чёрт…
Но она осталась сидеть. Она слышала этот плач и не могла встать. Не потому что не любила — наоборот. Потому что внутри уже всё кричало: я не могу больше сегодня. Я не обязана всё тащить одна. Она даже немного злилась на Соню — опять слёзы, опять вино, и снова всё, как будто её боль главнее. Но рядом с этой злостью жила забота: а вдруг это вредно ребёнку?.. а вдруг она снова себя накрутит?..
Но ноги не шевелились. И сердце не пускало.
Соня между тем встала. Слёзы всё ещё катились по лицу, но она пошла в ванную. Разделась. Медленно. Машинально. Смыла макияж, смыла день, смыла надежду на нежность — как будто тёплая вода могла стереть чувство вины.
Потом — на кухню. На автопилоте поставила чайник, насыпала сушёной ромашки в чашку, добавила немного мёда. Зачем? Не знала. Просто нужно было сделать хоть что-то.
Переоделась в пижаму — свободную, мягкую, в которой её тело больше не казалось выставленным на осуждение. Волосы заколола наверх, лицо усталое, но тихое. Успокоенное. Почти.
С дивана в гостиной Соня сняла подушки, разложила одеяло, поставила рядом чашку. Легла. Смотрела в потолок. Несколько раз вздохнула, прижала ладони к животу, погладила аккуратный маленький животик, словно извиняясь перед малышом. Мама глупая. Мама не хотела.
Из спальни не доносилось ни звука. Ни шагов. Ни слов. Ни даже "спокойной ночи".
Софа за всю ночь так и не вышла.
И между двумя комнатами, двумя сердцами, двумя женщинами — выросла тишина. Глухая, будто стена. Но не вечная. Просто… очень уставшая.
Утро в доме было особенно тихим. Сквозь тонкие занавески гостиной пробивался мягкий солнечный свет — тёплый, весенний, живой. Но внутри всё казалось холодным. Соня всё ещё лежала на диване, укрывшись одеялом, притянув к себе подушку, будто за неё можно было спрятаться от вчерашнего вечера.
Софа вышла из спальни, неспеша, босиком. На ней были домашние штаны и мягкий свитшот — как всегда. Волосы собраны в небрежный хвост. Она прошла мимо, остановилась на секунду, скользнула взглядом по Соне. Не враждебно. Не холодно. Но и не по-доброму. Просто… взгляд. Там было всё: и усталость, и остатки злости, и неуверенность — а главное, пустота после слишком долгой борьбы.
Соня почувствовала этот взгляд. Не открывая глаз, просто затаила дыхание. Потом медленно повернулась лицом к спинке дивана, сделав вид, что всё ещё спит. Она знала, что виновата. Знала, что перегнула. Но впервые ей не хотелось всё объяснять. Не было сил вымаливать прощение, снова лезть с нежностью.
Хочешь тишины? Будет тишина.
Софа ушла на кухню. Послышался звук воды, чашек, движения. Но она не позвала. Не сказала даже "доброе утро". Соня осталась лежать, глядя в стену. Потом встала, прошла в ванную, не заглянув на кухню. Умылась, надела обычную домашнюю одежду. Медленно, тихо, без суеты.
Когда она шла обратно, их взгляды снова встретились — случайно. Оба лица были почти спокойны, почти равнодушны. Ни одна не остановилась, ни одна не сказала ни слова. И это почти было хуже ссоры. В этом "почти" было так много неловкой гордости, обиды и любви, которую некуда девать.
Они не игнорировали друг друга нарочно — просто… не могли. Сегодня не было сил снова подходить, снова говорить, снова прощать. Каждая была по-своему уставшей.
И вот так, в одном доме, где пахло кофе и утренним солнцем, две девочки — одна беременна, другая разбита — тихо проходили мимо друг друга, как тени. Живые, тёплые… и далекие.
Прошло несколько часов. Солнце поднялось выше, залив комнату мягким светом. В обычный день они бы уже завтракали вместе, обсуждали, что посмотреть вечером, планировали, какой бодик купить малышу. Сейчас же они будто жили в разных вселенных, разделённых не стенами — взглядами, гордостью и усталостью.
Софа сидела за столом, прокручивала на телефоне новости. Но она не читала — только водила пальцем по экрану, время от времени отвлекаясь на звуки из гостиной: как Соня включает чайник, открывает шкаф, передвигает чашки. Всё спокойно. Слишком спокойно.
Соня нарочно не подходила. Её взгляд был рассеян, она почти не моргала. Ни слёз, ни упрёков. Просто ровное молчание, за которым пряталась обида — на себя, на неё, на всё.
В груди у неё сдавливало, животик казался особенно хрупким сегодня. Ей хотелось, чтобы Софа подошла. Хоть словом. Хоть взглядом другим — не таким холодным. Но Соня сама не давала шанса. Я не буду больше просить. Хватит.
И день тянулся.
В обед Софа зашла в ванную, вернулась, прошла мимо Сони, даже мельком не посмотрев в её сторону. Она заметила, что Соня легонько держится за живот — как будто он стал для неё единственным оправданием собственной уязвимости. Но снова — ни слова. Ни жеста.
Соня хотела позвать. Хотела сказать «давай хотя бы поговорим». Но внутри было так много комков, так много «извините» уже не в силах пролезть сквозь усталость. И она промолчала.
Когда начало смеркаться, Софа снова зашла в спальню, прикрыв дверь чуть громче, чем нужно. Соня сидела на диване, обнимая подушку, не шелохнувшись. Потянулась к телефону, открыла фото — где они вдвоём, обнимаются на фоне весеннего парка. Где Софа целует её в висок, а она — смеётся.
Как быстро всё может оборваться. И как глупо — из-за одного вечера. Но как тяжело снова подойти первой.
Слёзы всё же подступили к глазам, но она их сдержала. Устала плакать.
Софа сидела в своей комнате уже больше часа. Тишина тянулась липкой лентой, будто обвивая запястья, не давая пошевелиться. За окном уже стемнело, но свет в комнате она не включала — только настольная лампа освещала угол у комода. Всё вокруг казалось приглушённым, ненастоящим.
Её взгляд скользнул по поверхности комода — и остановился. Там, где стояла коробочка. Та самая. Софа не помнила, когда в последний раз смотрела в неё. Она встала медленно, почти не дыша, и подошла ближе.
Открыла крышку.
Первый тест. Маленький билетик в кино. И та смешная, неровно связанная шапочка от бабушки Сони — с комочками петель и крохотными «ушками». Софа коснулась её пальцами. И в груди что-то сжалось. Тихо. Мягко. Горько.
Малыш…
Софа закрыла глаза и выдохнула. Она поняла, что не прикасалась к Соне сегодня. Не обнимала её. Даже не касалась животика — ни разу за весь день. И это чувство — вины? тоски? — вдруг толкнуло её вперёд.
Она не хотела говорить. Не была готова к разговору. Её всё ещё трясло от вечера. Но она встала и пошла — тихо, босиком.
Соня сидела в гостиной, на диване, завернувшись в плед, глаза устремлены в экран. Там шло какое-то кино, но она не смотрела — просто смотрела вперёд, будто взглядом держала равновесие.
Софа подошла без слов. Опустилась рядом. Соня чуть повернула голову, но ничего не сказала. Не улыбнулась, не отвернулась. Просто… позволила быть рядом.
Софа медленно протянула руку и аккуратно положила её на животик. Осторожно, как будто прикасалась к самому хрупкому стеклу. Внутри — всё зашевелилось. Нет, малыш не пинался.Но тепло под ладонью было настоящим. Живым.
Соня посмотрела на неё. И тоже — без слов. Просто взглядом, полным невыносимой тишины, в которой было столько нежности, боли и извинений сразу. Она не оттолкнула. Не заплакала. Только чуть расслабилась — и позволила.
А потом — почти непроизвольно, будто тело само знало, как должно быть — Соня медленно положила голову на плечо Софы. Без просьбы. Без страха. Просто потому что устала — от всего, от чувств, от себя.
Софа не отстранилась. Наоборот — чуть повернула голову и легонько коснулась виска Сони губами. Потом подняла руку и нежно начала массировать её шею: круговыми движениями, едва касаясь кожи, как делала это сотни раз, когда Соня не могла уснуть. Соня вздохнула. Не вслух — внутри. И осталась так, не двигаясь, пока за окном продолжала медленно садиться весенняя ночь.
Они сидели так долго. Не говоря ни слова. Только приглушённые звуки кино шептали что-то с экрана, почти не касаясь реальности.
Соня не шевелилась. Её голова всё ещё покоилась на плече Софы, дыхание стало глубоким, спокойным. Словно рядом с ней снова стало безопасно.
Софа же смотрела в одну точку — в пустоту перед собой. В её глазах было странное выражение: смесь усталости, обиды и какой-то нежной, измученной любви. Она продолжала водить пальцами по шее Сони, но уже неосознанно, почти механически. Потому что руки всё ещё помнили, даже если сердце чуть охладело.
Прошло минут двадцать. Весенний вечер за окном окончательно опустился в темноту. Софа вдруг медленно убрала руку с живота Сони, потом аккуратно высвободила плечо.
Соня даже не успела сразу среагировать — только моргнула, как будто на секунду проснулась.
Софа встала. Молча. Без взгляда, без фразы. Повернулась и пошла в свою комнату. Дверь за ней не захлопнулась — просто мягко прикрылась. Тихо.
Соня осталась сидеть в тишине. Одной. С пледом на плечах, с потухшим экраном, с немного пустым местом рядом. В горле стоял комок. Не потому что Софа ушла — потому что она могла уйти. И это было заслуженно.
Она провела ладонью по животу, не глядя. Там, внутри, было тихо. Но тепло.
— Прости, малыш, — шепнула она, и её голос дрогнул. — Мамка твоя вчера была ужасная.
Соня сидела на диване, завернувшись в плед, поглаживала живот и тихо смеялась. Смотрела в пустоту, думая о своём.
— Знаешь, малыш, — говорила она мягким голосом, чуть тронутым, как будто наедине с собой, — я тебя люблю. И я люблю Софу. Она такая, как она есть. С своей упрямостью и заботой. Мы все с тобой... все трое. Ты будешь такой красивый, как она. Точно.
Соня улыбнулась, закатив глаза, будто в какой-то момент себе самой. Затем снова, поглаживая живот:
— Я тоже иногда раздражаю её. Я же не идеальная. Ты же знаешь. Но она меня всё равно любит. Понимаешь, малыш? Мы все любим друг друга.
Её голос стал немного тише, почти сливаясь с тенью вечерней тишины:
— Мы всё переживём, правда? Даже если я иногда веду себя как капризная дура. Ты и Софа — самое лучшее, что у меня есть.
Эти слова тихо вырвались в комнате, и Соня не заметила, как её шепот дошёл до двери. Софа стояла за ней, слушала, с каждым словом ощущая, как её сердце сжимается от нежности. Слёзы стояли на глазах, но она не могла их сдержать. Это было слишком трогательно, чтобы остаться равнодушной.
Софа не ответила. Просто постояла там, у двери, и тихо улыбнулась. Потому что её сердце точно знало, что это важный момент. Важные слова. Хотя и не сказанные напрямую ей — они были для неё тоже.
Софа со временем пришла к решению лечь спать, но, несмотря на усталость, она всё равно не могла расслабиться. Мысли о том, как она ведёт себя с Соней, не давали ей покоя. Соня же в свою очередь тоже не могла заснуть, вертясь на диване в поисках удобной позы. Её животик начинал мешать, и каждое движение было болезненно неудобным.
Прошёл час, Соня попыталась устроиться поудобнее, но снова проснулась, чувствуя, как затекает рука. Она повернулась на другой бок, пытаясь успокоиться, но сон не шёл. Она ворочалась всё больше, и наконец, в 3:00 ночи, её беспокойное ворчание и лёгкий смех от бессилия стали слышны по всему дому. Соня мучилась, пытаясь найти хоть какой-то комфорт.
Софа, лежавшая в своей комнате, слышала всё это. В её душе снова возникло беспокойство. Она сидела в тени, не зная, как поступить. Её инстинкты подсказывали, что Соня мучается, и, несмотря на холод между ними, она не могла оставаться равнодушной.
Без слов, она встала, подошла к дивану и тихо пододвинула соню к стене. Соня, почувствовав движение, не сразу повернулась, но Софа присела рядом и начала мягко массировать её шею, а затем плавно скользнула руками по спине. Лёгкие прикосновения на животе заставили Соню немного расслабиться.
Через некоторое время Софа спросила, тихо, почти шепотом:
— Тебе легче?
Соня молча кивнула, чувствуя, как её тело расслабляется от тёплых прикосновений.
— Да, — прошептала она, снова закрывая глаза, позволяя себе наконец-то успокоиться и уснуть.
После того как Софа погладила Соню и почувствовала, как её тело постепенно расслабляется, она не могла не заметить, что между ними есть определённое напряжение. Хотя и не было слов, не было и полного молчания. Соня, интуитивно прижимаясь к Софе, как бы искала её поддержку, но в то же время оставалась немного настороженной, словно не хотела показывать, как сильно ей нужна эта поддержка.
Софа тихо вздохнула, её взгляд остановился на Соня, которая так мирно спала, но всё равно было ясно, что её внутреннее состояние ещё не пришло в полное равновесие. Соня, не открывая глаз, тихо сказала, но как-то отстранённо:
— Ты не злишься на меня?
Софа не сразу ответила. Она хотела подумать, прежде чем говорить. После паузы, слегка раздражённо, но без злости, она ответила:
— Нет, я не злюсь. Просто… не знаю, как с этим справиться. Это не так просто, Соня.
Соня тихо кивнула, будто понимая, что они оба прошли через много, но при этом всё ещё оставались немного на расстоянии. Она снова закрыла глаза и тихо добавила:
— Я не могу всегда контролировать себя, Софа. Особенно сейчас.
Софа чуть сжала её руку, пытаясь выразить свою заботу без лишних слов.
— Я знаю, — ответила она, не оставляя в голосе упрёка. — Но иногда это сложно.
Между ними снова повисла тишина. Соня не пыталась продолжить разговор. Она была устала, и ей было важно чувствовать рядом Софу, даже если их слова оставались на расстоянии. Софа продолжала гладить её спину, иногда касаясь живота, и их дыхание снова синхронизировалось.
Когда Соня снова закрыла глаза, Софа сделала ещё один последний жест — осторожно поднимала её подушку, чтобы Соня могла устроиться удобнее, и, снова ложась рядом, положила свою руку на её талию. Вся их общая тишина теперь была чем-то похожа на язык, в котором не нужны были слова. У обоих было много невыраженных мыслей, но было также и понимание, что этот момент важен, даже если они не могли сразу решить всё.
Софа не говорила больше ничего. Она просто прижала Соню, чувствуя, как та, несмотря на всё, расслабляется и засыпает.
МОЯ ТЫ БАНДА
Моя ты пропаганда 😈