катись со своим абортышем.
Софа не считала дни.
Точнее, не хотела считать.
Но всё равно знала: месяц и пять дней.
Каждое утро, когда она просыпалась одна в своей постели, с холодной подушкой рядом — тело ей напоминало: "Её нет."
Каждая чашка кофе, которую она делала машинально — без сахара, как любила Соня — резала памятью.
А потом — шла в ванную, умывалась, и в отражении — чужое лицо. Уставшее, с тенью под глазами и чем-то... потерянным внутри.
Она пыталась быть сильной.
Пыталась убедить себя, что Соня сама всё решила.
Что она ушла, что ей было всё равно.
Но всё в ней — кричало обратно.
---
Каждую ночь перед сном Софа вспоминала те слова, что вылетели из неё, как яд:
''Катись со своим абортышем."
И каждый раз — боль в груди.
Как будто сама себе в сердце нож воткнула.
Она помнила, как Соня тогда замолчала.
Помнила слёзы. Помнила, как та выскочила из квартиры, даже не захлопнув дверь до конца.
Софа стояла тогда, как вкопанная, ощущая, что потеряла что-то необратимо важное.
И теперь каждый раз, когда видела её — случайно, в магазине, в сквере, у аптеки —
живот уже видно, взгляд — потухший, а рядом Алина или никого —
Софу скручивало изнутри.
---
Она не справлялась.
Сначала — злость.
Потом — пустота.
Теперь — минусовая тоска, которая не уходит даже после сигареты, даже после сна, даже после долгих прогулок по ночному городу.
Иногда Софа брала в руки телефон.
Открывала переписку.
Писала "Прости", "Ты как?", "Я не сплю, думаю о тебе" — и удаляла.
Потому что не верила, что имеет право теперь говорить хоть слово.
Она не знала, любит ли Соня этого ребёнка.
Не знала, ненавидит ли она её саму.
Знала только одно:
Соня справляется. А она — нет.
---
Иногда она садилась на кровать и смотрела в стену.
Минут 20. 40. Час.
В голове была пустота.
Не та, где отдых —
А та, где больше ничего не осталось.
Она не ела по утрам. Пила кофе и курила.
Пыталась работать, но мысли путались.
Пыталась смеяться, но звучало чуждо.
Софа начала спать днём, а ночами лежать и плакать в подушку.
Она не рыдала — просто текло само.
Как будто тело знало, что она теряет.
---
Иногда ей казалось:
«Может, всё-таки подойти к ней… хотя бы просто… посмотреть в глаза…»
Но в глазах Сони, каждый раз, когда они случайно встречались —
была такая боль и презрение, что Софа опускала голову.
И уходила.
И каждый раз — ненавидела себя чуть боль.
-------
Соня проснулась в одиночестве.
Как обычно.
Никаких звонков.
Никаких сообщений.
Никаких рук, которые бы обняли со спины и сказали: "Всё нормально, я рядом."
Она лежала на боку, скрутившись, с рукой на животе, слушая тишину, которая раньше успокаивала, а теперь — душила.
Живот уже выдавал её.
Иногда Соня ловила своё отражение в зеркале и моргала — не веря.
Это правда я?.. Это моё тело?.. Это моя жизнь?..
---
Один день был похож на другой.
Утром — слабость.
Кружится голова.
Пока не съест хоть кусочек чего-то — легче не становится.
Иногда хочется закричать от бессилия, но даже на это нет сил.
Тошнота приходила внезапно.
Иногда в середине фразы. Иногда — от запаха чая. Иногда — просто так, будто организм говорит:
"Ты не справишься. Не смей надеяться."
Соня сидела на полу кухни, обхватив живот и прижимая щеку к прохладному кафелю.
Она так сидела уже двадцать минут. Просто дышала.
Не плакала. Не говорила.
Просто… существовала.
---
Алина работала.
Друзей, которых можно было бы звать каждый вечер, не было.
Да она и не хотела.
Никто не понимал.
Это не «мама в ожидании чуда».
Это девочка, которая не хотела ребёнка. Которая осталась одна. Которая не готова.
Она включила телевизор на какой-то тупой передаче. Звук — еле слышно.
Села на диван, натянув на себя плед.
И опять — рука легла на живот.
— Почему ты здесь?.. — прошептала она.
— Зачем ты пришла в такую, как я?..
Ответа не было.
Только лёгкое, почти незаметное напряжение внутри.
Будто кто-то дышал вместе с ней.
Но не говорил.
---
Соня обняла подушку.
Всё внутри болело.
Не физически. Эмоционально.
Это было тотальное одиночество.
---
Когда даже свои мысли — враги.
Когда на улицу выходишь не потому, что хочешь — а потому что иначе сойдёшь с ума.
Когда не можешь признаться даже себе, что тоскуешь.
Не только по людям.
По себе. По тому, кем была.
---
Соня села у окна.
За стеклом — закат. Тусклый. Слишком тёплый для такой холодной головы.
Она шептала:
— Я сама. Я справлюсь. Я не сломаюсь.
А внутри…
давило.
Так тихо, что хотелось орать.
--------
Соня не отдала ключи.
Софа даже не просила.
Просто... не решилась.
И как бы ни звучало это глупо, в какой-то момент ей казалось, что, пока у Сони есть ключи — у них есть шанс.
Маленький. Почти мёртвый. Но шанс.
Соня же не заходила. Не звонила.
И Софа думала: Наверное, потеряла или забыла.
А может… просто не хочет открывать те двери, где когда-то жила любовь, а теперь осталась только пыль.
Но она ошибалась.
---
В тот день, когда Софа ушла ненадолго — кажется, к подруге, отвлечься —
Соня пришла.
Открыла дверь так же, как всегда.
Пахло всё тем же мылом, пылью и засохшим цветком в углу.
Она не включала свет.
Сняла обувь.
И молча вошла в их комнату.
Точнее, в ту, что когда-то была их.
Там всё стояло, как раньше.
Её футболка на спинке кресла.
Плед, в который Софа когда-то завернула её, когда Соне было холодно.
И коробка — та самая — с крошечными вещами для девочки, которую она ещё не назвала.
Соня не плакала.
Просто молча собирала.
Сложила пару платьев, носочки, мягкий комбинезончик.
Забрала свою куртку.
Несколько книжек.
И коробку с УЗИ-снимками — не глядя.
Она даже не могла на них смотреть.
Она не знала, будет ли эта девочка жить с ней. Или с кем-то другим. Или вообще — ни с кем.
Всё происходило быстро.
Она боялась, что Софа вот-вот войдёт.
И она не хотела её видеть.
Она не знала, где та,
но в какой-то момент, пока закрывала сумку, ей стало так страшно, что она поспешно вышла.
Как будто воровала своё прошлое.
---
Софа вернулась вечером.
Усталая.
Раздражённая.
Всё раздражало: люди, улицы, солнце.
Но квартира встретила её странной тишиной.
Она сняла кеды. Прошла в комнату.
И первым делом — подошла к коробке.
Её не было.
Она нахмурилась.
Открыла шкаф.
Пусто.
Заглянула в комод.
Там, где лежали сложенные бодики, повязочки и крохотные варежки — тоже пусто.
Она села на край кровати.
Медленно.
Смотрела перед собой.
Не дышала.
Не верила.
А потом — осознала.
> Соня была здесь.
И Соня забрала всё.
Не крик.
Не истерика.
Просто острое чувство потери.
Не второй раз.
А так, как будто вырвали сердце.
Она наклонилась вперёд.
Закрыла глаза.
А потом резко поднялась, пошла по всей квартире, как будто ищет хоть что-то — от неё.
> Ничего.
И даже запах выветрился.
---
Она снова села.
Положила руки на колени.
Сжала пальцы.
— Ты правда… ушла?..
Голос сорвался.
Она не думала, что так больно.
Вещи были всего лишь ткань.
Но сейчас — это была вся жизнь.
И комната вдруг стала чужой.
------
Соня сидела на полу.
На ковре перед ней — разложенные вещи.
Маленькие, крошечные.
Те, что когда-то Софа с горящими глазами заказывала по интернету,
те, что они выбирали вдвоём, споря — розовое или нейтральное, мишки или облачка.
Теперь всё это лежало на полу, словно напоминание.
О жизни, к которой она не была готова.
О любви, которая… не выдержала.
Соня дотронулась до крохотной шапочки.
Пальцы дрожали.
Она прижала её к лицу.
Пахло стиральным порошком. И чем-то знакомым.
Домом.
Но это уже не было домом.
Ничего из этого не было «их».
Никого больше не было.
---
Она взяла в руки маленький бодик. Белый, с фиолетовыми звёздочками.
Улыбнулась — еле заметно.
В этом Софа когда-то сказала:
> — Ты представляешь, как она будет в нём вертеться у нас на груди?..
И тогда это казалось — возможно.
А сейчас…
Соня закрыла глаза.
И прошептала:
— Зачем я всё это взяла?..
---
Она смотрела на всё это, как будто перед ней лежала чужая жизнь.
Как будто она — просто свидетель.
Никакого тепла внутри.
Никакой радости.
Только тревога. Сомнение. И холод.
Она гладила по ткани, и будто бы слышала внутри себя голос:
«Ты не справишься.»
«Ты её не хочешь.»
«Ты просто цепляешься за вещи, как будто это даст тебе силы, которых нет.»
---
Соня резко встала.
Прошла по комнате, вернулась.
Снова села.
Всё внутри будто гудело.
— Я… не знаю, зачем, — выдохнула она. —
Я не знаю, нужна ли ты мне, девочка…
Я не знаю, кто ты. Я не знаю, кто я.
Тишина.
Живот под футболкой чуть потянул, словно в ответ.
Соня положила руку.
Дыхание сбилось.
— Почему ты во мне, а не в ком-то другом?
Ты могла быть у тех, кто ждал. Кто мечтал.
А попала ко мне.
---
Слёзы.
Не от любви.
А от непонимания.
От чувства вины за то, что она не чувствует того, что должна.
Она снова села у коробки.
Прильнула лбом к её краю.
Сжала детский носочек в руке.
И прошептала:
— Прости.
Я пока не знаю, кто ты.
И… не знаю, хочу ли я быть твоей мамой.
-----
Соня металась по комнате, хватая тряпку и ведро, вытирала пыль и раскладывала вещи.
В руках были крошечные детские носочки и кофточки — странные, чужие. Она не понимала, зачем это всё хранит, зачем всё это вообще здесь.
Живот иногда тянул, иногда внутри что-то дергалось — маленькие толчки, пинки. Соня почти не обращала на них внимания, слишком была занята мыслями и делами.
— Тише там, — пробормотала она однажды, не поднимая взгляда. — Не сейчас.
И вдруг, когда она ставила коробку на пол, в голове мелькнуло имя.
— Рина, — сказала она вслух, удивлённо глядя на себя в зеркало.
Имя словно само выплыло из глубины, без планов и надежд. Просто слово, которое прозвучало как что-то знакомое и лёгкое.
Соня прищурилась и повторила ещё раз, тихо, словно проверяя — подходит ли.
— Рина…
Потом она пожал плечами, смущённо улыбнулась и продолжила убирать.
Толчки внутри живота стали чуть сильнее, и Соня вдруг осознала, что малыш уже словно пытается показать о себе больше, но она всё равно не могла сосредоточиться.
— Ладно, ладно, не отвлекай, — пробормотала Соня, крутясь в круговороте домашних дел.
Имя Рина осталась с ней, как маленький свет в холодном, пустом доме, но внутри она всё ещё не знала, что делать с этой жизнью.
-----
Ночью, лёжа в темноте, Соня лежала на боку и тихо дышала.
Живот слегка подрагивал — внутри что-то шевелилось, толкалось. Это была Рина.
Она ощущала эти пинки — они были отчётливые, иногда даже резкие, но Соня не могла назвать их приятными или тёплыми.
Скорее — просто ощущение чуждое и странное.
Её ладонь неуверенно лежала на выпуклости живота.
Она не знала, что думать.
— Ну, привет тебе, — пробормотала Соня, почти без эмоций. — Вот так вот ты пинаешь меня, а я не знаю, радоваться или бояться.
Внутри было пусто и тревожно одновременно — ни радости, ни настоящей ненависти. Только холодная растерянность.
Иногда она ловила себя на мысли, что могла бы просто отвернуться, забыть об этом всем, перестать слушать этот живот.
Но потом эти пинки напоминали, что Рина уже здесь. И что от неё никуда не уйти.
— Я не знаю, смогу ли я тебя полюбить, — прошептала она в темноте. — Но ты есть. И ты толкаешься.
И в этом маленьком толчке было слишком много правды, которой Соня боялась.