Её глаза цвета неба

Дурачиться она любила,
Но дурой точно не была.
А. Чехов

Я открываю входную дверь и в меня ударяет приятный зимний ветер. Небо заволокло облаками, солнца почти не видно.

Я снова не знаю, куда иду. Неизвестность окружала меня со всех сторон. Что дает семья? Чувство комфорта, поддержки, а вместе с тем и уверенность в завтрашнем дне. Уверенность, а не чувство паники, зарождающееся сначала в голове, а потом и в сердце. Если отец хотел подарить мне второй шанс на счастье, новую семью, то он не сильно в этом преуспел. Ненавидящие старший брат и мачеха казались мне хуже, чем ничего.

Вокруг меня кипела жизнь. Повсюду были расставлены огромные Санта-Клаусы, которые махали мне рукой и желали счастливого Рождества. Дети бегали по улицам и бросались тем снегом, что выпал накануне вечером. Скоро и он растает. Они бегали и смеялись, резвились. В общем, были просто счастливы. Они думают, что сохранят эти моменты навсегда в своей памяти, словно вырежут их на неком камне "незыблемых воспоминаний". Но мы не помним хорошее, мы помним только плохое. Наверное, это потому, что счастливые мгновения не оставляют шрамов на нашей душе. Они проникают в нас и приятно согревают, в отличие от вторых. Те, словно зазубренные копья летят быстрее мысли и застревают в нашем сердце. И сколько бы мы ни пытались их вытащить, это лишь пустая трата времени.

Подхожу к одному из домов. Он отличается от других, выглядит немного постаревшим, но дорогим. Двое мальчишек распахивают настежь дверь и проносятся мимо, навстречу своим друзьям. Им вслед кричит женщина в возрасте:

– Луи и Дьюи, на ужин будете есть горелую курицу! - и грозит им кулаком. Но они уже далеко. Они веселы и беззаботны.

Забавно, но в их именах она поставила ударение на первые слоги. Я понимаю, что в доме в окружении семьи, их так и зовут.

Не успевает закрыться дверь, как из дома в теплом сером свитере и вязаной красной шапочке выходит Эвелин Дуглас. Я разворачиваюсь и стараюсь пройти мимо нее незаметно, но Эви замечает меня и окликает:

– Джина? Джина, подожди.

Ее голос мягкий, но высокий.

Я останавливаюсь. Уверена, если бы на месте Эви была Паула, она бы меня не окликнула. А может даже и фыркнула на мое неожиданное "появление" в ее жизни.

Когда Эви подошла ко мне, на ее лице я увидела, наряду с великолепными зелеными глазами, сияющую, как всегда, приятную улыбку.

– Что ты здесь делаешь? - спрашивает она.

О, ну я чуть не придушила своего "брата" и почти поругалась с отцом, а потом ушла, неизвестно куда и непонятно зачем из дома. А ты?

– Да так, - я понимаю плечами, - просто гуляю.

Она смеется.

– Ладно, все с тобой понятно, - говорит Эви, и видя мой напуганный взгляд еще больше смеется. - Я собираюсь к пристани, - она крутанулась на месте, - не хочешь со мной?

Почему бы и нет? Это лучше, чем сейчас возвращаться домой.

– Почему бы и нет? - отвечаю я. - Звучит здорово.

Она снова заливается смехом, и в этот раз я смеюсь вместе с ней, потому что не могу удержаться. И впервые за долгое время мне легко.

Дорога до пристани хоть и была длинной, но оказалась приятной. Эвелин, веселая и дружелюбная, знала кучу тем для разговора.

– Ты любишь искусство? - неожиданно спрашивает она.

– Смотря в какой форме проявления, - пожимаю я плечами.

Она призадумалась.

– Ммм... Живопись?

Я качаю головой. Этим увлекались мои родители.

– Музыка? - теперь она уже в открытую меня разглядывает.

Я поворачиваюсь к ней. Да музыка вообще вся моя жизнь! Была, напоминаю я себе. С тех пор, как отец оставил нас, я больше не играла. Да и на чем? Я же разбила рояль.

Эвелин вздыхает.

– Я слышала, как ты играешь, - осторожно начинает она, - тогда, в доме Ника, - она на секунду умолкает, - это было здорово.

– Не стоит...

Она перебивает меня:

– Нет, правда. Я слышала, как играет Ник, - он играет? Ее глаза в этот момент напоминают те рождественсие украшения со сверкающими блестками на них: так же светятся. - Но даже он, человек, занимающийся этим уже давно, не смог бы сыграть ту мелодию столь чувственно. Для тебя она очень много значит, верно?

Так, стоп! Подальше от опасной темы.

– Ну... - меня перебивает звонок телефона Эви.

Она вздыхает, едва бросив взгляд на экран.

– Это Паула, - ее глаза упираются в песок, голос расстроенный, она извиняется.

- Все хорошо, - говорю я, и она отходит.

Я оглядываюсь вокруг, мы дошли до пристани, солнце уже близится к горизонту, едва видное из-за огромных туч, заслонивших его. Здесь я была и в первый день. Оказывается, о ней известно не только мне. "Тайное место больше не тайное" - с улыбкой думаю я.

Легкие снежинки редко, одна за другой, не торопясь, словно пытаясь запомнить каждое мгновение, летят с серого, мрачного неба. Как люди могут любить встречать Рождество в Нью-Йорке, если даже снега нет? Но понимаю, чего именно ждут здесь каждый год.

Ко мне возвращается Эвелин. Она больше не улыбается и не смотрит мне в глаза. Я не понимаю, как звонок Паулы мог так быстро стереть веселую улыбку с ее лица, но моя неприязнь к этой особе еще больше усилилась.

– Мне... Пора идти, - произносит она тихо, - Пауле нужна моя помощь.

А уж без тебя она никак не справится?! Но все же мне удается вежливо ей ответить:

- Все хорошо. Она твоя подруга, я понимаю.

Она смотрит на меня очень долго и пристально, будто забыла о том, что ей надо идти, а потом на океан за моей спиной.

- Ты не понимаешь! - куда уж мне! - Мы сходим на пристань снова, - решительно произносит она, - но на этот раз нам не помешают.

Она улыбается мне, и эта улыбка была искренней. Она и вправду хочет пойти со мной на пристань, я ей верю. Но вместо ожидаемого тепла внутри я ничего не ощущаю, кроме легкого недоверия.

– Конечно, - так же с улыбкой, но менее искренней, соглашаюсь я.

– Ты тоже моя подруга, - говорит она и медленно отходит назад, не потрудившись повернуться. Наконец, она поворачивается ко мне спиной и уходит.

Я ощущаю на душе приятное тепло. Я ее совсем не знаю, но она уже хорошо ко мне относится. В отличие от Паулы. Почему они подруги?

– Пока, - говорю я ей в спину.

Немного банально, но в этом что-то есть. В этом определенно что-то есть. И в Эвелин Маджене Дуглас было что-то, сокрытое ото всех.

Значительно позже, по прошествии нескольких лет, после всего, что потом случилось, Энтони, а может это был и Барт - не суть - рассказал, что родители Эвелин никогда не признавали свою дочь, их сыновья, взбалмошные Луи и Дьюи, вполне оправдывали их ожидания. Той же ночью я рыдала, уткнувшись в подушку, такого со мной не было со времен похорон мамы. Мне казалось, что мой лимит слез исчерпан, но как же я ошибалась! Как могли они, Джон и Шарлин, не понимать, что в их дочери было все то, чего не было в нас?! Он была лучше всех нас, вместе взятых! Неужели они не понимали, что они были виновны... Что ответственность за случившееся лежала в первую очередь на них...

Я села на причал и доставала до бескрайнего океана лишь носками туфель.

– Хочу смотреть на океан вечно! - кричу я, раставляя руки в стороны. Уверена, на меня сейчас пялится каждый рыбак на пристани.

– Я тоже, - слышится голос позади.

Я поворачиваюсь. Никого.

– Не там, немного левее, - говорит все тот же голос.

Смотрю левее и, наконец, замечаю его. Своего Маленького принца.