Глава 10. От лица Карана
Сначала не было никого. Была видна лишь белая ткань, натянутая слишком туго, как шатёр, который вот-вот порвется от своего же напряжения. Я стоял внутри белого пространства и слушал, как где-то за стенами глухо бьют барабаны. Ритм был не праздничный и совсем не быстрый, какой-то судорожный, словно беспокойное сердце, которое пытается удержать себя в груди.
Кто-то позвал меня тихо: «Каран,подойди...». Звук был призрачным, он сразу же растворялся в пространстве. Я оглянулся, и на удивление, во мне не возникло тревоги. Меня все ещё настойчиво продолжали звать. Я пытался выйти наружу, но ткань начинала расползаться, когда я коснулся ее. Белое превращалось в пыль, а та в туман. И сквозь это пространство уже проступал рынок и узкий проход, где брезентовые навесы прилавков качнулись от легкого порыва ветра. И в самом конце появилась хрупкая на вид, темная фигура, стоящая спиной.
Я знал, кто это... просто почувствовал, и вдруг больно кольнуло в груди. Чем ближе я подходил, тем дальше он уходил, медленно отдаляясь. И тогда звук барабанов сменился голосами, их было сотни, сложно разобрать кто что говорит. Я шагнул ещё раз вперед, и вдруг прорвался шепот сквозь гул, коснувшись моих ушей резким порывом: «Обещаешь?»
Я открыл рот, но не смог ответить. Потому что в этот момент почувствовал, как чья-то рука цепко сжала мое запястье и потянула в другую сторону — к свету, к гирляндам, к внезапно возникшим людям в яркой праздничной одежде. Белая ткань снова натянулась над головой. Я понял, что это был не шатёр. Это моя собственная грудная клетка, и внутри неё мне не хватало воздуха.
Я резко открыл глаза. Моя спальня перед глазами проявилась не сразу. Я качнул головой, приводя себя в сознание. Вся спина была мокрой и простыня прилипала к коже. Августовская ночь не давала прохлады даже под утро. В комнате было ещё темно, но не полностью, за шторами угадывался мутный свет фонарей.
Я привстал, со вздохом усаживаясь на кровати. Сердце билось тяжело, будто после пробежки и ладони задрожали. Сегодня помолвка. Фраза прозвучала внутри моей головы без особой интонации.
Я устало провел рукой по лицу, ощущая липкий пот. Этот сон не был страшным в привычном смысле. Он просто был слишком точным. Я встал и подошел к окну и отодвинул штору. Город ещё не проснулся окончательно, но уже начинал шуметь, где-то вдалеке раздавался гул дорог, а в небе висела мутная предрассветная дымка.
Три дня назад я был на рынке и встретил его намеренно. Я не хотел уходить тогда, и думал, что непременно вернусь завтра... но солгал и ему, и себе в очередной раз. Сегодня я уже надену кольцо другой, и все что было до станет просто шрамом, который возможно не затянется никогда.
Это было до боли печально, но я не плакал, не впадал в истерику. Я просто знал, что это будет день, в который я предам себя окончательно. И сдался.
Ещё час до рассвета, но снизу уже слышались шаги, голоса, скрип передвигаемой мебели. Запахи пряностей и жареного теста поднимались по лестнице. Я встал с кровати, направился в ванную и там принял душ, надеясь, что прохладная вода приведет мысли в порядок. Но она лишь сделала кожу чувствительнее. Каждое свое прикосновение к телу казалось чужим и неправильным. Я не ощущал себя уже полноценным, превращаясь в нечто, что не имело души. А в зеркале стоял тот же Каран Ратхор: сдержанный, примерный, человек, который когда-то имел право на собственные мечты.
Я открыл гардеробный шкаф. Одежда для торжества уже была давно подготовлена. Я надел бежевую курту и сверху жилет, подготовленный мамой. Ткань была дорогой, лёгкой, расшитой тонким золотистым орнаментом. Я провёл пальцами по вышивке, в последний раз пытаясь найти ответ, но внутри меня было пусто.
Я спустился вниз. Помощницы по дому уже суетились с посудой и фруктами. Мама и отец что-то оживленно обсуждали в обеденном зале, а бабушка сидела и наблюдала за всем этим, будто прекрасно зная, чем всё закончится.
Тётя Арья заметила меня первой, когда я спустился. Она стояла у открытого входа в обеденный зал, проверяя схемы в блокноте и что-то считала, бубня себе под нос. И вдруг застопорилась, увидев меня.
— Ты плохо спал, — сказала, подойдя ко мне.
— Жарко, — ответил я сухо и отмахнулся.
Она посмотрела дольше, чем обычно и сказала:
— Жара не делает взгляд таким...
Я улыбнулся, и ощутил, как в груди сдавило.
— Сегодня важный день, тетя, — ответил я, поправляя воротник.
— Именно поэтому, Каран, — тихо сказала она, коротко кивнув. И потом отступила, пропустив меня ко входу в обеденный зал.
Она не стала продолжать, но я понял, что тетя уже что-то чувствует.
***
К полудню мы выехали к площадке, где все уже превратилось в сцену. Гости начали прибывать. Сначала родственники, затем друзья семьи. Женщины в ярких сари, мужчины в светлых куртах, дети, которые сразу же заняли углы двора. Гирлянды из пестрых цветов колыхались под легким ветром, в углу площадки играли музыканты, и оживленно доносились: табла, гармониум, тихая флейта.
Мама сияла от предвкушения торжества, разговаривая с кем-то из гостей. Отец держался официально, приветствуя каждого. А я стоял рядом, принимая поздравления так, словно все уже произошло. Люди пожимали мне руку, улыбались, говорили о будущем. И я отвечал, вежливо кивал и слушал. Внутри меня стояла странная тишина, которая похожа на пустое помещение, в которое больше никто не вернется.
— Благодарю, тетя, — кивнул я одной из родственниц в знак благодарности. И повернув голову вдруг я увидел их.
Мадху вошла во двор вместе с родителями. Она была в нежно-зеленом сари, украшенном золотой нитью. На ней виднелся легкий макияж, аккуратная прическа, золотые серьги, которые покачивались при каждом шаге. Она выглядела безупречно, двигалась плавно, направляясь прямо к нам. Её отец шел уверенно, кивал в знак благодарности гостям при входе, а мать чуть напряженно сжимала маленькую сумку в руках и вежливо улыбалась.
Мадху подошла чуть ближе, посмотрела на меня и мягко улыбнулась. Это было сдержанно, но в этой улыбке была вера. И именно это почти сломало меня до конца.
Я подошёл ближе, поздоровался и поклонился старшим.
— Ты прекрасно выглядишь, — сказал я тихо и искренне, когда формальности закончились.
— Спасибо, — ответила Мадху, слегка улыбнувшись.
Мы стояли рядом, как и положено. И в этот момент я понимал, что не чувствую к ней ничего плохого. А по прежнему просто... ничего. Ни раздражения, ни отвращения и даже уже желания убежать. Только собственное отсутствие. И это было страшнее, потому что я себя хоронил.
Ритуал на помолвке начался с того, что кто-то поправил край большого ковра. Он чуть съехал в сторону, и часть белой ткани обнажила серый камень площадки. Пандит подошел и молча потянул его обратно, разгладил аккуратно ладонью. После этого сел на пол, скрестив ноги, и только тогда дал знак, подняв ладонь, что можно начинать. Я присел аккуратно на маленький диван напротив него, и после рядом села Мадху.
Перед пандитом уже стояли стальные подносы, начищенные до блеска. На одном из них лежали бархатцы, срезанные слишком рано, ещё плотные. На другом лежал рис, перемешанный с чем-то красным. Рядом стояли маленькие чаши с водой, ложка, кусочек сахара и фрукты, разложенные почти симметрично, но не до конца. Я заметил в этой маленькой небрежности было что-то живое, что я пытался сегодня погасить... наверное, это лишь отголоски моего прошлого. Но даже сейчас я эту мысль сразу же отверг.
Огонь зажгли не сразу. Сначала пандит налил немного масла в маленькую лампу и потом поднес фитиль. Пламя вспыхнуло резко, и тут же успокоилось, вытянувшись тонким языком. Он подождал, пока огонь станет полностью спокойным, и только после этого начал читать мантры. Его голос не был громким и в нем не было сомнений. Он пронес руку над огнем, подсыпал немного риса и произнес отчетливо: «Om Ganeshaya Namah».
— Просим благословения Ганеши, чтобы убрать препятствия, — добавил пандит чуть тише.
Пандит кивнул, и моя мама подала ему поднос. Он провел пальцами над огнем снова, затем над дарами и сказал: «Shubham karotu kalyanam».
— Пусть этот союз будет благоприятным, — продолжил он. Пандит не смотрел на нас, а только на предметы, будто собирая все в одно целое, потом жестом указал:
— Родители.
Наши родители подошли ближе к нему. Пандит взял щепотку риса, посыпал пространство между нами и сосредоточенно произнёс: «Idam akshatam, idam shubham».
— Это знак чистоты и достатка, — говорил он, смотря на них. Пандит подождал, пока зерна улягутся и потом продолжил:
— Руку, дочка.
Мадху протянула ладонь. Пандит коротко кивнул, посмотрев на меня. Я не сразу понял, что должен делать, и он тихо повторил:
— Возьмите.
Когда наши руки соприкоснулись, он благословляя, молитвенно произнес: «Samparkah shubhah bhavatu».
— Пусть это соединение будет благим, — повторил он. И я почувствовал, как моя рука будто сама по себе невольно дрогнула.
Я посмотрел на тонкие линии ее кисти, на суставы, на то, как Мадху держит пальцы уверенно, без дрожи. Всё в этих жестах было правильным. Но только не то, что творилось внутри меня. Я снова коснулся её теплой кожи. И в ту же секунду перед глазами всплыло другое. Пыль, как навязчивое ощущение того образа, которое мне показалось в эту минуту истинным. Сухой теплый ветер, коснулся лица, который не прячется за маской приличия. И чужая рука, в которой не было этой выверенности, а та которая касалась моей души и не старалась заставить быть кем-то другим.
Я замер сначала незаметно для всех, но не для Мадху. Её пальцы чуть сдвинулись, отреагировав.
— Всё в порядке, Каран? — сказала она почти шепотом.
Я кивнул, отрезвляясь, и натянул мягкую улыбку:
— Да.
Голос в этот раз не дрогнул и это сыграло мне на руку, я не хотел опозориться. Пандит уже держал кольцо. Он не торопился, сначала поднес кольцо к огню и посыпал рисом. Зерна упали на ткань, несколько зацепились за складки моей курты. И потом он добавил: «Mangalam Bhagavan Vishnuh».
— Пусть союз будет под защитой, — сказал он и осыпал рисом пространство между нами.
Пандит посмотрел на меня и сказал:
— Надевайте.
А я застопорился, смотря на огонь и невольно одернул руку.
— Каран? С тобой все хорошо? — сразу вмешалась мама.
— Не мешайте, — сказал строго пандит, и продолжил пристально смотреть на меня.
Я взял кольцо, поднес его к руке Мадху и вдруг заметил, как сильно мои пальцы дрожат. Но я все равно надел его, хотя в этот самый момент я снова хотел сбежать.
Кольцо скользнуло легко и село точно. И после этого пандит обратился к родителям:
— Благословение молодых.
Старшие подошли ближе, коснулись наших голов. Кто-то тихо произнес: «благословляем», кто-то сказал: «шубх». И Пандит молитвенно продолжил:
«Dvau jeevan margau, ekam bhavishyati».
— Два пути становятся одним, — договорил он, медленно завершая ритуал. Огонь чуть дрогнул. Пандит добавил масло, и пламя выровнялось. — Завершаем.
Последние слова он говорил почти шепотом: «Shantih, shantih, shantih*»
Я натянуто улыбнулся, Мадху, посмотрев на меня, тоже. И фотограф уже оказался рядом:
— Чуть ближе... да, отлично... посмотрите друг на друга...
Я слегка наклонился ближе к ней. Она подняла лицо и посмотрела в объектив. Её выражение лица было спокойным. Наверное, даже слишком. Я смотрел на Мадху и понимал, что сейчас, в этот момент, мы выглядим именно так, как должны. Ничего лишнего. Ни единой ошибки. Кроме одной фатальной. Но являлось ли это уже важным, я не знал. Скорее я осознавал, что время унесет все то, что неистинно. И это от этого снова, как и тогда заныло в груди.
Кадр получился идеальным. Я это предугадал ещё до вспышки. Но во мне в это время все ещё происходило что-то другое. Не что-то резкое, а скорее... просто, похожее на смещение, после которого уже обратно ничего не удастся вернуть.
Тётя Арья появилась рядом с нами неожиданно, она аккуратно склонилась и шепнула мне на ухо:
— Ты не смотришь на неё.
— Смотрю, тетя... — подняв взгляд на нее сказал я.
— Нет, — сказала она. — Возьми себя в руки, Каран, — договорила она и отошла к праздничным столам.
Я не стал спорить, наверное, было бессмысленно притворяться, когда внутри все уже перевернулось. Когда праздник начался, и гости разбрелись по залу и площадке, я решил подойти к ней, ибо понимал, что тетя заметила, что со мной не все в порядке. Но я все ещё не знал, что ищу.
— Тётя, — начал я, запнувшись.
Она внимательно вгляделась в мое лицо, и кивнув сказала тихо:
— Это не страх свадьбы, Каран... это что-то другое.
Я рефлекторно отвел взгляд и чуть склонил голову.
— Ты делаешь выбор? — спросила тетя, подойдя ко мне ближе,
Я хотел ответить «да», и в то же время, хотел сказать «нет». Хотел сказать «я не знаю». Но произнес сухо:
— Все уже решено.
Она покачала головой, и слегка прищурившись сказала:
— Даже если решено, то это не значит, что прожито.
Музыка заглушила её слова. Кто-то позвал тетю к столу, и она ушла, оставив меня стоять среди людей, которые радовались моему будущему.
Праздник продолжался строго по правилам. Мадху и я сидели рядом на диване, а родители обменивались подарками. Старшие из родственников благословляли нас, касаясь голов, и вспышки камеры ослепляли на секунды.
Прем тоже был на помолвке и как всегда пошутил, что теперь мне не сбежать. Смех раздался легкий, без злобы, как и всегда.
Я тоже улыбнулся ему в ответ, а он похлопал меня по плечу. Но внутри меня было странное ощущение — будто я наблюдаю за сценой со стороны. Я видел себя, как фигуру в центре композиции. Наблюдал, как правильно киваю, как ровно держу спину. И вдруг подумал: «если сейчас я встану и скажу «нет», что произойдёт?». И я в ту же минуту представил: тишина, а потом оживленный шепот. Отец, который не повысит голос, но замолчит надолго. Мадху, которая не заплачет при всех, но внутри станет винить себя. И родственники, которые будут обсуждать это годами.
Но я не встал. Я не сделал вообще ничего. Ни в этот раз, ни тогда. А как и всегда, просто кивнул и согласился запереть себя. Пандит произнес финальные слова под вечер, люди начали расходиться по двору. Мадху тихо приблизилась ко мне и сказала без упрека:
— Ты не рад...
Я посмотрел на неё и вздохнул.
— Я... устал, Мадху, — запнувшись, произнес тихо я.
Она кивнула коротко и тоже вздохнула:
— Я тоже.
Между нами повисла пауза и воздух стал тяжелым. Это то мгновение, которое не будет требовать расправы, но останется, пока ты сам не захочешь вздохнуть по-настоящему.
— Каран, — произнесла Мадху осторожно. — Если что-то есть, что ты хочешь сказать...
Я почувствовал, как внутри меня поднимается волна, и ее поток усиливается с каждой секундой. Сейчас.
Вот сейчас... я же мог. Я могу сказать: «есть». Но вместо этого я выбираю ответить:
— Всё хорошо.
Она задержала взгляд на моем лице еще на пару секунд, чуть подольше, чем обычно. И затем кивнула:
— Хорошо... я тебе верю.
***
К ночи двор опустел. Гирлянды все колыхались на легком ветру, но музыка уже стихала. Рабочие собирали лишние стулья. Отец обсуждал детали свадьбы с будущим сватом. А мама просто выглядела счастливой, но до боли усталой.
После того, как мы приехали домой, я сразу же поднялся к себе, ссылаясь на усталость.
Комната встретила тишиной. Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной.
Помолвка состоялась. Это было уже официально. Обратно не было пути. Я подошёл к письменному столу и сел за него. Сбросил наручные часы и провел пальцами по щекам. Сегодня я должен был чувствовать облегчение, ведь решающий шаг сделан, всё движется к правильному будущему. Но внутри меня было только одно осознание: «я думал о другом человеке весь день».
В каждом прикосновении — ослепляющая вспышка памяти. В каждом благословении — едкое чувство лжи. В каждом взгляде Мадху — тихий укол, от которого уже не становилось больно.
Я не ненавидел её. Это делало ситуацию чудовищнее. Я понимал, что она заслуживает честности. И в тот же момент осознавал, что я не дал ни доли правды ни на секунду никому из присутствующих. И даже себе не позволил.
Я резко встал и подошел к окну. Дели сегодня ночью был странно спокойным. После дневной жары воздух стал чуть мягче. Темные облака все так же сгущались на горизонте, наваливаясь тяжестью. И сегодня гром не гремел, ничего не обещало дождя, но все же... я продолжал его ждать, закрыв глаза.
«Я не люблю ее. Не смогу...» - шепча, произнес я это впервые без доли оправданий.
Я не запутался, и это не временно. Уже не пройдёт. Я понял, что бесповоротно влюблен в того парня... Рави.
Его имя прозвучало внутри меня ясно, как приговор. И в этом не было истерики, только та самая тишина, которая ждет, пока ты не захочешь снова стать живым. Я знал, что завтра проснусь и всё останется прежним: дом, родители, планы. Но внутри меня уже произошло что-то необратимое, что-то, что не исправить ни молитвами, ни кольцами и даже собственным покаянием.
А ветер поднимался все сильнее. Где-то вдали сверкнула молния, осветив на секунду серый горизонт. Город продолжал существовать с привычной уверенностью, не подозревая, что в одном из его домов человек только что признал перед собой правду, от которой не спасет уже ничего и никто. Я все еще стоял у окна и чувствовал, как внутри медленно, неотвратимо меняется направление. Все так же бесшумно, глубоко, в самой темной точке, где человек остается один на один с собой. И, пожалуй, впервые за долгое время мне стало ясно: это уже не страх. Это — выбор, который я ещё не признал вслух, но который уже сделал меня другим.
——————
¹[Пер. с хинди: «Мир».]