Пока душа поёт

Я всегда возвращался домой молча. Не было слов, ибо они, как пыль над дорогами: беспокойные, слишком неуместные. Ни одно слово не звучало во мне сейчас так, чтобы его хотелось сказать вслух. Зато голова гудела, будто там клубился большой рой пчел.

— Намасте, сэр, — сложив ладони, слегка склонил голову таксист. —  До Васант Вихар примерно двести семьдесят рупий, по счётчику.

Я захлопнул дверь машины, усевшись на заднее сидение, и кивнул:
— Поехали.

Таксист кивнул в ответ. Он включил радио, и мы двинулись вперед по шумной дороге.
Летние вечера в Дели проживаются иначе, чем в Лондоне. Там — с мокрым асфальтом и суетой. Здесь же — с жарким воздухом, кориандром, с запахом уличной еды на углу, хаосом, выдыхаемым кумином. Всё будто бы в воздухе томится и ждёт.

Я расплатился и вышел из машины, не торопясь. Дверь за мной захлопнулась с глухим звуком. Передо мной стоял дом моего отца. Не «мой дом», я не мог выговорить это даже мысленно. Это был его дом: строгое здание цвета выветренной терракоты, с тенью мраморных колонн, которые будто по линейке выстроились в ряд. Он не изменился. Даже, кажется, стал только строже.

Я стоял в тени ворот и смотрел, как мама спешит ко мне, приподнимая подол сари, а позади нее выглядывают тетя и дади.

— Каран бета... ты приехал, — ее голос зазвучал почти дрожью. Я наклонился, приняв её руки, вдохнул запах волос. Всё было прежним. И одновременно уже всё было иначе.

— Здравствуй, тетя, — чуть склонился я перед сестрой моего отца.

— Рада видеть тебя снова, Каран, — кивнула тетя Арья и перевела взгляд на бабушку, сжав пальцы на ручках ее инвалидной коляски.

— Бета... — тихо сказала бабушка, глядя на меня.

— Дади, здравствуй, — заулыбался я и обнял бабушку.

— Какой ты стал сильный, но мне кажется немного похудел, — с заботой сказала она, хохотнув. — Там в Лондоне хорошо питался?

— Все хорошо, дади. Но зато, я рад оказаться дома, — кивнул я, улыбнувшись.

— Проходи в дом, Каран. Ужин как раз скоро будет готов, — сказала мама и помогла тете с инвалидной коляской бабушки.

Я вошел в холл. Сзади уже раздавались шаги, я узнал их по ритму. У отца всегда было это хождение, как у судьи: ритмичное и уверенное. Потому что он никогда никуда не спешил. Он знал, что его будут ждать, а не он.
Он подошёл, и я выпрямился. Мы встретились взглядами, и отец кивнул.

— Здравствуйте, отец, — сказал я, чуть склонив голову.

— Каран... — протянул он, оглядев меня с головы до ног. — Надеюсь, ты не забыл, что у нас ужин в восемь. За столом поговорим, — договорил сухо отец и ушел к себе в кабинет. Это всегда было его фирменным «привет, сынок, рад тебя видеть».

Мама улыбнулась и всплеснула руками. Тетя Арья вышла из тени, одетая в бирюзовое сари, в её глазах было спокойствие, почти холод. Я знал, она будет рада моему приезду. Но скажет это, может быть, через пару дней  в полуслове, между строк, на кухне, в промежутке между тем, как подаёт роти. Бабушка отдыхала в своей спальне. Но я знал, что она уже, как всегда, шепчет про себя молитву, чтобы я вернулся с невредимым  сердцем.

Пока несу чемодан вглубь дома, тень ложится на плитку, будто всё пространство выстроено не для жизни, а для соблюдения формы. Ратхор — это не фамилия. Это груз. И я нёс его с рождения. Я был единственным сыном и  брахманом по крови, сыном уважаемого председателя администрации южного Дели Ранбира Ратхора. И этого было достаточно, чтобы не принадлежать себе.

В Лондоне я учился на инженера. В университете успеваемость была хорошей, и я даже успел после окончания немного поработать. Я во многом был «примером» для других. Но если честно, я никогда не был собой. Везде чужой. В Лондоне я мог говорить по-другому, думать иначе, и при этом, каждый раз засыпать с ощущением, что это не мой язык, не мой стиль жизни, не мои люди. И здесь, в Индии, я знал: все вокруг смотрит мне в спину, только давит и требует.

Дома запахло паниром, жареным в специях и томатом. Смесь кумина и кориандра — аромат, который, как ни странно, всегда напоминает мне детство. Я переоделся и прошёл по коридору, заглянув в зал, где висели старые портреты предков. У каждого одно выражение лица — сдержанная гордость. Они все знают. Будто наблюдают, чтобы ты не сбился с пути, чтобы не сболтнул  лишнего. Чтобы не позволил себе быть собой.

— Мой Каран бета, наконец-то, вернулся домой... — услышал я тихий голос бабушки.

Я развернулся. Она уже появилась в дверях комнаты. Сгорбленная, на инвалидной коляске, но величественная, с глазами полными мудрости. Я подошёл к ней и обнял снова. Она долго держала мою руку в своей, гладя пальцами мои костяшки. И только потом сказала:

— И все же, ты стал тоньше... я очень рада видеть тебя.

Я мягко улыбнулся в ответ. В её языке это значило не просто «ты исхудал», а «ты стал прозрачнее для мира». Второе пугало её гораздо больше. Бабушка много видела, но очень редко все произносила вслух. В ее словах всегда было много смысла между строк.

— Я тоже скучал, дади, — сказал я, глядя на нее. — Мне вас очень не хватало...

— Ох, бета... — вздыхая, улыбнулась бабушка. — Не доводи до слез старушку.

Я спустился к ужину. Он начался, как всегда без суеты, но с негласными правилами. Каждый знал своё место. Отец — во главе стола, я — справа от него. Мама и тетя подали панир баттер масала, блестящий от топленого масла, затем роти и джира райс, расставляя всё с особым ритуалом.

Дади провела ладонью над столом, благословляя, а тетя Арья разлила райту по маленьким чашкам. На стол положили и приборы, и тёплые нааны. Отец ел рис ложкой, а мама и тетя Арья привычно отламывали роти пальцами, собирая им соус из панира. Помощницы по дому поставили передо мной маленькую чашу с водой и долькой лимона для рук. Я машинально потянулся к вилке, но дади аккуратно подвинула ко мне наан:

— Бета, сегодня ешь как дома.

Я кивнул в ответ и аккуратно отломил кусочек.

— Как там в Лондоне? — спросил отец, даже не глядя на меня, откладывая ложку. Вопрос прозвучал не как интерес, а как инвентаризация: проверка, не развалилось ли то, что он построил.

— Влажно, — ответил я. — И спокойно... в смысле, даже слишком спокойно.

— Спокойно — это не всегда хорошо, — заметил он. — Особенно для мужчины твоего возраста и статуса.

— Я работал, — сказал я.

— И где же? Прямо-таки, интересно узнать... — хмыкнул отец.

— В компании, которая занималась инфраструктурой. Мосты, системы водоснабжения... — начал я. Но отец не дал договорить, перебивая.

— Это не та сфера, где ты можешь реализовать себя, — отрезал он. — Ты слишком образован и высок, чтобы заниматься системами водоснабжения.

Я посмотрел на него растерянно, но он снова приступил к ужину. Мама молчала, но я видел, как она сжала губы, как будто хотела вмешаться, и тут же передумала.

— Каран, — вдруг сказала тётя Арья, чтобы разрядить обстановку. — А что ты ел там чаще всего?

Я усмехнулся:
— Пасту, фасоль, суп из банки, иногда даже карри, которое готовил сосед.

— Ужас, — качнула она головой, фыркнув. — У мужчин всегда диета катастрофическая.

— Ты слишком европеизировался, — вставил отец. — Не по статусу тебе питаться этими помоями, и готовить в одиночестве, разделив сомнительное карри с соседом по общежитию.

— А ты бы хотел, чтобы я женился, чтобы кто-то готовил мне горячие роти и раджму чавал? — буркнул я, не сдержавшись.

Он медленно отложил ложку и поднял на меня строгий взгляд:
— Я бы хотел, чтобы ты был мужчиной, Каран. А не просто картиной с выставки.

Тишина повисла такая, что даже щелканье столовых приборов по тарелке стало громким. Бабушка посмотрела сначала на меня, потом на отца. Но она, как всегда, ничего не сказала. Её глаза были уставшие и полные тревоги, но в них была молитва. Не вслух, а только про себя.

Я вздохнул, не справляясь с напряжением:
— Я устал после дороги.

Бабушка кивнула сразу же:
— Иди, бета. Я понимаю, как ты утомлен.

— Да, дади... — выдохнул я, едва склонив голову и покинул обеденную комнату.

После ужина я сразу вышел на террасу. Вечерний Дели жил своей жизнью:
машины гудели на шоссе, собаки гавкали у магазинов, а работники их отгоняли, доносился гул от песен и голосов издалека, играло что-то  старое болливудское. Откуда-то тянуло сандалом и бензином одновременно. Привычный хаос. Признаться, я успел заскучать. Даже усмехнулся самому себе. Небо было мутно-серым, я уже и забыл, что когда-то под этим куполом светили звёзды.

Я долго вглядывался вдаль и пытался отогнать напряжение. Но вдруг мой телефон завибрировал. Я поднял трубку сразу же:
— Алло.

— А кто это вернулся и не сообщил об этом своему старому другу?! Угадайте. Конечно же, Каран-джи! — послышался радостный хохот из динамика.

— Прем... — выдохнул я, едва улыбаясь.

— Ты гляди, не забыл. Я думал, ты так в этой Англии и останешься. Ты завтра дома? — протараторил он.

— А что ты хотел? Я только приехал. А ты меня небось, снова хочешь позвать на свои бесшабашные гулянки? — усмехнулся я.

— Ничего не знаю! — хохотнул Прем. — Завтра пойдём в город, я скучал Каран бхай. Есть, что рассказать. Ты тоже за мной соскучился, признайся.

Я улыбнулся его словам. Балагур Прем — это всё, чего во мне не было и чего мне не хватало. Он умел говорить без фильтра, жить, не задаваясь лишними  вопросами и смеяться так, что потом в ушах стоял гул. Я не знал, почему он ценил меня, как друга. Но я знал, что он был мне точно нужен. Потому что с ним я мог молчать, и это считалось нормальным. Прем никогда не лез за душу, а я ценил это его качество.

— Ладно, завтра вечером увидимся, — сказал я.

— Давай, бхай, только без сюрпризов, — усмехнулся он.

— Странно слышать это от тебя, Прем, — засмеялся я.

— Да знаю я тебя, у тебя сегодня есть настроение, а завтра уже нет, — ответил он.

— Ладно, договорились. До встречи, — кивнул я, вздохнув.

— До встречи, бхай, — договорил Прем и сбросил вызов.

Сегодня я лег поздно. В комнате было непривычно жарко. Меня не было здесь пять с половиной лет, всё-таки, Лондон сказался. Я открыл окно, впустив шум ночи. Но, все равно, не мог уснуть. Потому что быть «вернувшимся» — это не то же самое, что быть «дома».

Ночь в Дели — это особая атмосфера. Она совсем не обещает покоя. Она просто есть. И я не знаю, смогу ли я принять ее снова. Июль пах цветущими  манго и отдавался тоской по чему-то давно забытому. Может, по детству. Наверно, по тому, чего я давно лишился.
А город не спал, но и не ждал. Я смотрел в потолок и думал: «если я сын этой земли, почему она кажется мне такой чужой?».

Но не было ответа. Ни в голове, ни в отголосках города за окном. Лишь ветер что-то шептал, касаясь кожи, но я не понимал, что именно.  Я долго ворочался, но все же мне удалось заснуть, только уже, чуть ли, не под первые лучи рассвета.

***

Утро началось с шума. Город не просыпается, ибо сразу кричит. Собаки, торговцы, авто-рикши, чьи моторы звучат слишком громко, будто рык. Всё снова жужжит, гудит, требует. И кажется, что этот город никогда и не засыпает.

Я смотрел на потолок, просыпаясь. Потом одевшись, прошел по коридору, пока масала-чай на кухне не закипел и не донесся аромат до лестничной. Мама варила со специями, как делала всегда. Корица, кардамон, немного имбиря. Ритуал, в котором утро становится чуть ярче, скрашивается спокойствием, убирая лишнее напряжение. И тут же вспоминается детство, беззаботные годы.

Я заглянул на кухню. Помощницы по хозяйству, как всегда, с раннего утра были на ногах: готовили, галдели, суетились. Кто-то промывал рис, кто-то уже готовил роти, а кто-то варил соус.

— Каран-джи, доброго утра, — чуть склонила голову одна из них.

— Доброго утра, — сказал я. — А мама...

— Мэмсааб приготовила для вас масала-чай, если хотите, я вам подам? — сказала помощница.

— Деви, за работу! Не отвлекайся, — послышался звонкий голос мамы позади меня. — Каран, проходи в гостиную, я принесу тебе сейчас чай, — подойдя ко мне, сказала она.

Я кивнул в ответ и ушел в гостиную, усаживаясь на диван. Мой телефон загудел. Снова Прем. Я ответил на звонок:
— Да, Прем.

— Сегодня встретимся около старого храма, в Коннот-Плейс, где-то в восемь. Если ты снова опоздаешь, то я приду и вытащу тебя за шиворот, как в колледже! — шутливо пригрозил он.

Я улыбнулся, а мама уже подавала для меня масала-чай, поставив тяжелый стеклянный стакан на столик около дивана. А, что касалось Према, так это то, что с ним всегда было проще, чем с остальными. Он не задавал вопросов, которые сам не хотел бы услышать в ответ. Он просто появлялся, как солнечное пятно или тень на полу, в самый нужный момент. Его не ждешь, но от него и не прячешься.

— Ладно, Прем, до встречи. Клянусь, не опоздаю, — ответил я, едва улыбаясь.

— Давай, бхай, я уже жду не дождусь, — протянул шутливо Прем. Я кивнул самому себе и сбросил вызов.

— Прем, да? — спросила мама, усаживаясь рядом со мной на диван.

— Да, — протянул я. — Хочет увидеться вечером.

— Знаю, вы же с колледжа неразлучны были. Он неплохой парень, только уж слишком неуемный, — чуть посмеялась мама.

— Это точно, ма, — кивнул я, отпивая чай из стакана.

— Его тетя знала, что ты приедешь, спрашивала у нас, — сказала мама, посмотрев на меня, и заботливо поправила мои волосы. — И как тебе чай, бета?

После ее вопроса, внутри я будто слегка встрепенулся. Меня посетили странные чувства похожие на ностальгию и слишком теплую грусть.

— Как в детстве, если честно, — ответил я, задумавшись.

— Я рада, Каран. Я скучала... — прикусив губу, опустила взгляд мама.

— Я тоже, ма. Очень. Вы же моя семья. А когда я увидел дади, то сам чуть не прослезился, — едва улыбнулся я, замечая ее немую печаль.

— Дади... — вздохнула мама. — Она очень много молилась за тебя...

Я кивнул и опустил взгляд. Мама выглядела уставшей, всегда с этой недосказанностью и вечной тоской в глазах. Я знал, что бабушка и она были единственными из семьи, кто мог искренне ждать моего возвращения. И от этого чувства, меня самого рвало изнутри, но показать это мне было нельзя. Только не здесь. Только не в этом доме. Мы часто молчали и видели все несказанное во взгляде друг друга, и все что оставалось — это молча кивать и понимать. Я знал, что мама часто плакала. И ее слезы были моими ранами, но только отцу было все равно, ведь наш статус в обществе для него выше, чем все остальное. Мне всегда было нельзя осечься ни в чем, а маме тем более. Но нас двоих иногда прикрывали бабушка и тетя Арья.

***

Очередной вечер опустился незаметно. Я уже собирался на встречу с Премом. В этот раз заранее, ибо не хотел его подводить хотя бы сегодня. Я посмотрел на часы и вызвал такси. Что-то внутри меня было неспокойным, даже не знаю из-за чего. Это было похоже на тревогу перед чем-то, а дади бы сказала: «это судьба, бета... боги всё видят». Я не всегда понимал, что бабушка имела ввиду, но сегодня, может быть, ее слова были бы мне ясны. Будто что-то приближалось, но я не понимал, что именно. Я брызнул на себя парфюмом и в спешке выбежал к такси, прихватив пиджак.

Мы встретились с Премом, как и договаривались, у старого храма, у стены, облупленной солнцем. Прем вальяжно опирался на мотоцикл и жевал что-то. На нем белая рубашка, расстёгнутая ровно на грани приличия, часы, которые стоили больше, чем моя первая машина в Лондоне, и черные джинсы на ремне с массивной бляхой.

— Пани пури? — протянул он мне.

— Нет уж, спасибо... — мотнул головой я, усмехнувшись.

— Ты разве не соскучился по настоящей еде, мажор? — он усмехнулся. — Не этой вашей английской каше вся прелесть.

— Она была овсяная, — бурчал я.

— Тем хуже, — хохотнул Прем и протянул мне пури.

Я все же взял пани пури, чуть покрутив его в руке. Шарик из теста был горячим и хрустящим. Руки запачкались в масле, и от этого почему-то стало легче. Может, все же не зря я вернулся...

Мы сели на его мотоцикл. Он вёл, я был сзади. Как в старые студенческие годы, когда он катался в районе рынка и кричал всем подряд: «этот человек — мой брат, но он слишком умный, чтобы говорить с нами!».

Дели проносился мимо нас: запахи кофе, бензина, жасмина от придорожных лавок с цветами, повсюду краски и жара. Всё было слишком настоящим. И я успел отвыкнуть, ибо внутри этого роя, чувствовал себя привидением.

Прошло будто пару мгновений, и мы уже стояли у входа в Lord of the Drinks. Я заметил двух девушек, которые смотрели в нашу сторону.

— Та-ак... — Прем скинул шлем и протянул. — Эти красотки сегодня наши. Пойдём, мой лондонский страдалец!

Девушки оглядели меня с любопытством и заулыбались.

— Это Каран, дамы, — представил Прем. — Человек, который умеет молчать на шести языках.

— На семи, — буркнул я, сдерживая смех.

— Видите? Уже оживает! — захохотал Прем, похлопав меня по плечу.

Мы вошли внутрь. Музыка ударила по вискам, а холод кондиционера  по коже. Запах дорогих духов вперемешку с ромом и лаймом напомнил, что Дели умеет быть бесстыдно красивым. А я совсем позабыл те времена.

Прем заказал так быстро, будто заранее репетировал:

— Два Old Monk с колой, и два мохито для милых дам, и тарелку всего, что заставляет людей забыть имена бывших, — продиктовал он официанту.

— У меня нет бывших, — недовольно сказал я, нервно покрутив ремешок часов на руке.

— Вот именно, — усмехнулся он. — Поэтому мы и пришли лечить тебя принудительно!

Одна из девушек, кажется, её звали Ниша, наклонилась ко мне:

— А ты правда жил в Лондоне?

— К сожалению, — ответил я.

— А вернулся зачем? — спросила она.

Прем, не давая мне вставить слова, ответил за меня:
— Потому что судьба решила, что его трагедия должна разворачиваться с видом на Джанпат, а не на Темзу.

Официант принёс напитки, я сразу же сделал глоток. Лёд громко звякнул о стекло, и Прем удивленно посмотрел на меня.

— Ты гляди, не забыл, — хихикнул он. — Но все равно, бхай, ты снова драматизируешь.

— Я не драматизирую, — рыкнул я.

Прем развёл руками:
— Расслабьтесь, Каран-джи, я просто делаю из вашей жизни сериал, который будут смотреть не отрываясь.

Я усмехнулся и качнул головой. Прем жестом попросил официанта повторить.

— Прем, ты же за рулем, — сказал я.

— Когда это меня останавливало, Каран... — засмеялся он. — Ты помнишь хоть один раз такое? Я — нет.

Одна из девушек прильнула к нему:

— А правда, что твой отец полицейский?

— А то, красавица... он начальник, — затягиваясь сигаретой, сказал он, и потом притянул девушку за талию к себе ближе.

Музыка сменилась на что-то старое, почти болливудское. Девушки засмеялись над какой-то его шуткой, которую я пропустил мимо ушей, жуя закуски.

— План на вечер, — объявил Прем. —
Сейчас мы пьём за твоё возвращение. Потом ты сделаешь вид, что тебе весело, потом я познакомлю тебя с половиной Дели! А потом... — он наклонился ко мне, понизив голос. — Ты расскажешь, почему у тебя лицо, будто ты хоронишь себя заживо.

Я молчал, попивая очередную порцию напитка.

— Видите? — Прем повернулся к девушкам. — Это его фирменный трюк: молчать так, что всем становится неловко.

Ниша засмеялась:
— Он загадочный. Мне нравятся такие парни.

— Нет, — сказал Прем. — Он просто упрямый баран из касты брахманов. Но признаться, привлекательный до тошноты! — засмеялся пьяно он.

Я посмотрел на него осуждающе:
— Ты когда-нибудь заткнешься?

— В день, когда ты перестанешь быть таким серьезным, — икнул Прем и поднял стакан. — За Коннот Плейс. За яркий Дели. И за то, чтобы даже самые упёртые сыновья уважаемых отцов однажды поняли, что жизнь — это не заседание администрации.

Я чокнулся с ним стаканом, чувствуя, как шум вокруг постепенно перестаёт быть враждебным. Прем наклонился ко мне:

— А теперь скажи честно, брат.
Ты вернулся домой или от кого-то сбежал?

Я не сразу ответил. Музыка вдруг стала слишком громкой и бас бил по вискам. Чувства внутри смешались с алкоголем, и я смог произнести только:

— Дай сигарету.

Прем невозмутимо потянулся к пачке сигарет и протянул мне одну. Я взял и вышел из бара. Стоял на улице, я выдыхал дым и успокаивался. До сих пор не мог понять, от чего такая тревога. И почему я стою здесь? Почему в моей руке сигарета и алкоголь? Отчего так больно? Прем быстро подоспел ко мне, подходя, оперевшись на мое плечо.

— Бхай, — в очередной раз икнул он. — Ты в порядке?

— Да, Прем, — нервно кивнул я. — У меня бывает, ты же знаешь...

— Да-а, — протянул он. — Хочешь, вернемся за стол? Девушки хотят с тобой дружить...

— Прем, я поеду домой. И ты тоже езжай, а то снова попадешь в передрягу, — сказал я, докуривая сигарету.

— Отец договорится за меня, Каран бхай, не переживай, — махнул он рукой пьяно. — А ты? Чего ты такой унылый? Влюбился пади, — хохотнул он.

— Нет... — тихо сказал я. — Просто тревога внутри.

— Так, что ж ты не сказал! Мы сейчас исправим...

— Нет, Прем, — перебил того я. — Я поеду. Спасибо за вечер, бхай.

— Каран, давай такси тогда тебе вызовем, ну? — посмотрел на меня Прем с некой заботой.

— Пару кликов, Прем, — кивнул я. — Хочешь подождать со мной?

— Конечно!.. — протянул он.  — А ты кстати, жениться не думал? Мой отец уже наседал на меня.

— Я не думал об этом... но, знаешь, думаю, что скоро родители заговорят об этом, — ответил я, уняв тревогу.

— Все бы ничего, Каран-джи... — усмехнулся он, затягиваясь сигаретным  дымом. — Но потом эта семейная жизнь... а это такая тягомотина.

— Тут я согласен, — буркнул я.

— Хоть в чем-то ты со мной согласен, — засмеялся Прем, чуть теряя равновесие.

— Да иди ты... — улыбнулся я, удерживая его за руку.

— О, твое такси, — заметил Прем. — Бывай, бхай. Увидимся еще... и очень скоро!

— Не угрожай мне, Прем, — усмехнулся я, и сел в машину.

Я молчал в дороге и таксист тоже. Играли лишь песни по радио, и сквозь приоткрытое окно в лицо дул воздух. Я по-прежнему не понимал, что со мной, но очень надеялся, что это пройдёт.

Я вышел из такси, вошёл в дом, снял обувь. Прошёл сразу в свою комнату и упал на кровать. Окно было открыто. Улица гудела по-прежнему. Где-то вдалеке лаяли собаки.
Ветер был сегодня очень тёплым, отдаваясь дыханием лета. Я лежал с открытыми глазами и думал: «можно ли быть собой, если никто не позволяет тебе забыть, кем ты должен быть, даже если не хочешь?».

***

Я не помню, как я заснул, но проснулся я к полудню, когда в доме пахло варёным рисом и луком. Я нехотя встал, принял душ и переоделся, отрезвляясь, после вчерашнего вечера. Помощницы  суетились, а мама готовилась к визиту дальних  родственников, которых никто особо не ждал, но так было положено.

— Каран, бета, ты проснулся, — заметив, как я спускаюсь в холл, сказала мама. — Помоги мне с подносом. Осторожно, горячо.

— Ма, прости я... — пробормотал я. — Вчера перебрал.

— Именно. И проспал целый день! Уже полдень. Само небо скоро обедать сядет, — запричитала мама.

Я взял поднос и поставил на стол. Отец сидел за газетой, слушая нас, но, как обычно, делал вид, что нет. Тётя Арья подавала фрукты молча. Иногда кивала, мол, ты тут, хорошо. Она всегда была такой: сухой, как чапати без гхи, но не злой, просто сдержанной. А бабушка сидела у окна. Она смотрела на меня и еле заметно улыбалась. Только ей я верил без условий.

— Ты снова носишь эту чёрную рубашку? — отец вдруг отложил газету.

Я сразу же оглядел себя снизу:
— А что с ней не так?

— Ты как бармен на съёмках дешёвого фильма, — ворчал он.

— А что мне носить? Курту? — недоуменно посмотрел на него я.

— Мужчина твоего положения должен выглядеть достойно, не как уличный проходимец! — строго отрезал отец.

Я усмехнулся едва, недоумевая:
— Я работал в Лондоне. Ходил в рубашках и галстуках каждый день.

— Работал не там, где должен. И не с теми, — все причитал он. — И сейчас ходишь на вечеринки непонятно с кем, забывая, кто ты такой. 

Помощница поставила перед ним чашку с чаем и ее пальцы дрогнули. Тётя Арья замерла с ножом над папайей. Даже бабушка медленно опустила взгляд:

— Ранбир, хватит...

— А вы не защищайте его, мама! Посмотрите, что ваша чувствительность делает с ним, — возмутился отец.

— Отец... — я сел напротив. — Я же только вернулся. Ты уже на меня наседаешь.

Отец посмотрел на меня строго:
— Потому что я вижу, что ты не вернулся. Ты просто приехал, — твердо сказал он.

После этого я сразу же вышел во двор. Сел под манговое дерево, которое посадил ещё мой дед. Оно почти не плодоносило, но тень давало хорошую. В юности я прятался здесь, когда не хотел идти на пуджу или учить шлоки. Когда хотел быть просто Караном, а не «сыном Ранбира Ратхора», не «наследником рода брахманов», не «лучшим студентом». Просто парнем, у которого болит голова и рвется душа от чужих ожиданий.

Теперь мне почти тридцать. И вот я снова сижу под этим деревом, как тогда. Ничего не изменилось. Или, быть может, изменился я, настолько, что уже не влезаю в свою прежнее собственное тело.

В доме зазвонил стационарный телефон. Кто-то открыл кран. Кто-то ругался и их голоса доносились до меня. А небо медленно начинало тускнеть, жара не спадала, только становилась тише и душила все больше. Я поднял взгляд. Дели. Лето. Июль. Город не утихает, и будто уже не держит. А я все ещё внутри, но уже не свой.

Я не вернулся к обеду, но пришел к ужину. Мы просто молчали, тетя Арья иногда поглядывала на отца, когда тот что-то хотел сказать мне, едва сдерживаясь. Поздно вечером я вышел на балкон, когда дом уже засыпал. Только вентиляторы гудели внизу, и где-то вдалеке все еще оставался вечный гул.

Эта ночь была влажной. Лёгкий ветер шевелил занавеску, будто предупреждая о чем-то. А Дели дышал устало и тяжело, но все так же живо. Ни одного звёздного просвета, как и всегда здесь, небо, как простыня, натянутая между этажами.

Я стоял, оперевшись на перила. Слушал, как шелестит листва внизу. И внимал, глядя вдаль, как время не торопится, и облака уплывают все дальше от нас. Я вдруг задумался над словами отца: «может, я правда просто приехал, но пока еще не успел вернуться. Всё вроде бы на месте. А я все ещё не знаю, где остался сам».