Пока душа поёт

Я всегда думал, что утро — это форма обмана. Оно делает вид, будто всё можно начать заново, будто вчерашние слова растворяются вместе с ночным воздухом, будто человек может проснуться другим. Но дом моего отца никогда не верил в такие метаморфозы. Здесь утро было лишь продолжением вчерашнего приговора.

Я проснулся от звона посуды и голосов внизу. Вентилятор лениво крутился под потолком, гоняя по комнате жаркий воздух. За окном уже гудела улица, кто-то торговался, кто-то кричал что-то неразборчивое, и где-то далеко над всем этим звучала протяжная молитва из старого храма.

Из кухни доносился запах кардамона и жареного лука. Помощницы готовили еду, а мама, как всегда, варила масала-чай, ибо свято верила, что это поможет мне унять все тревоги. Я спустился вниз, ступая по прохладной плитке. В обеденной комнате уже суетились помощницы, тётя Арья складывала на подносе фрукты, а дади сидела у окна, перебирая чётки и думала о чем-то, она же и первой заметила меня.

— Выспался, бета? — спокойно сказала бабушка.

— Да, дади, — слегка улыбаясь, ответил я.

Она улыбнулась. В её взгляде всегда было что-то, от чего становилось стыдно за любую, даже малейшую собственную слабость. А мама суетливо вышла из кухни с чайником и сказала:
— Садись за стол, Каран. Сегодня будет жарче, чем вчера. Даже кондиционеры не спасают.

Я сел рядом с бабушкой. Она осторожно коснулась моей руки, отложив четки.

— Твоё сердце шумит громче, чем этот город, — сказала она вдруг тихо.

— Это просто жара, дади, — попытался я отшутиться.

Но бабушка никогда не верила в такие простые отговорки. Она лишь едва заметно улыбнулась, задержала на мне мимолетный, но внимательный взгляд, а затем медленно кивнула, будто уже знала ответ, но не собиралась произносить его вслух.

Отец спустился чуть позже. Как всегда выбритый, строгий, в светлой хлопковой курте, тонком жилете-банди и сандалиях. Он держал в одной руке трость, а во второй свежую утреннюю газету.

— Доброе утро, — сказал я.

Он лишь кивнул, не глядя, и уселся за стол:
— Сегодня много дел. К завтрашнему вечеру будут гости.

Повисла небольшая пауза. Мама едва замерла у стола, а тётя Арья слишком громко поставила чашу с дахи на стол. Я сразу почувствовал, как воздух в комнате стал гуще и начало нависать вязкое напряжение.

— Родственники?.. — переспросил я немного растерянно.

Отец посмотрел на меня, чуть прищурив глаза:
— Семья Малхотра. Ты ведь помнишь Мадху?

Его слова будто резанули пространство и слух. Конечно, я помнил. Девочка с тонкими запястьями. Та, что в детстве приходила к нам на праздники, садилась рядом со мной и тихонько смеялась, когда Прем подшучивал надо мной. Для меня она всегда была кем-то вроде младшей сестры: аккуратной, доброй, тихой и слишком хрупкой для нашего громкого, беспокойного дома. Даже вспомнил, как мы играли в «Парчис», где соревновались мягко и без злобы. Другие дети иногда вмешивались в игру, добавляя суматоху, но Мадху всегда была сосредоточена, думая над ходами долго, потом стратегично расставляла фишки.

— Они приедут обсудить будущее, — продолжил отец так спокойно, будто речь шла о ремонте крыши.

Я сделал глоток чая, обжигая язык.

— Будущее? — спросил я, слегка занервничав.

— Твоё, — отрезал он. — Тебе уже двадцать восемь лет, Каран. А мужчина без семьи — это дерево без корней.

Мама сразу попыталась вмешаться, отставив фарфоровый тали с роти:
— Ранбир, не сегодня...

— Именно сегодня, — перебил отец. — Он должен понимать, что жизнь — это не лондонские гулянки, что юность уже прошла.

Я смотрел на узор скатерти и думал, что человек может уехать на другой конец света, но его судьба всё равно сидит за этим столом и выжидает. Я знал, что этот час когда-то настанет, но не думал, что все произойдет так резко.

— Мадху хорошая девушка, — тихо сказала мама, садясь за стол. — Из уважаемой семьи. Ты ведь её знаешь с детства.

Знаю. И именно поэтому мысль о браке с ней казалась мне нелепой, даже жестокой. Как если бы мне предложили жениться на родной сестре.

— Мы просто поговорим, — продолжал отец. — Никто тебя не торопит, но ты должен быть готов.

Слово «готов» в его устах всегда звучало как «обязан». И я понимал это, осознавая, что я ничего не смогу изменить. Я кивнул, ибо спорить было бессмысленно. В нашем доме любые возражения считались видом  неблагодарности.

После завтрака я вышел во двор. Я сел в  тени мангового дерева, опустив голову, и впервые за долгое время почувствовал желание исчезнуть насовсем.

Мой телефон резко завибрировал и я сразу поднял трубку.

— Бхай! Ты жив после вчерашнего? — раздался громкий голос из динамика.

— К сожалению, да, — бурчал я.

Он засмеялся:
— Тогда поднимайся, страдалец. Идём гулять, пока твой отец не превратил тебя в памятник семейным ценностям.

— Ладно, Прем, буду через полчаса, — вздохнул я и положил трубку. Я сразу же сорвался с места, направляясь в свою спальню. Все, чего хотелось мне сейчас — это только бежать, и даже уже неважно куда именно.

Мы встретились с ним у Коннот-Плейс. Город плавился под лучами полуденного солнца. Авто-рикши громко сигналили, торговцы спорили между собой, а уличные собаки лежали в тени козырьков навесов с видом философов.

Я рассказал Прему про Мадху и планы моего отца, а он лишь присвистнул, облокачиваясь на руль своего мотоцикла:

— Ну всё, бхай. Тебя женят быстрее, чем я допью свой лимонад.

— Очень смешно, — недовольно процедил я.

— Смешно будет потом, когда ты будешь бегать по дому в курте и повторять: «Да, папа, конечно, папа», — качнул головой Прем, попивая нимбу пани. Он протянул второй стакан с лимонадом, смотря на меня. — Охладись, а то жара замучает, — кивнул Прем. — Значит, Мадху, — сказал он, глядя на прохожих. — Хорошенькая ведь. Я помню ее...

— Красивая, — согласился я и отпил немного нимбу пани. Его вкус был кислый, с добавлением лайма, соли и мяты. Напиток быстро охладил, и хоть на миг, но смог вернуть тело в тонус.

— И добрая, — добавил Прем, кивнув.

— Да, — тихо сказал я.

Он повернулся ко мне:
— Тогда в чём проблема, бхай? Все мы женились бы рано или поздно, ведь.

Я не знал, как объяснить. Как сказать, что иногда человек может быть идеальным и при этом чужим? Что любовь не рождается из одного удобства и уважения? Что я боюсь не брака, а жизни, в которой мне снова придётся играть роль, и наконец, что я понимаю, что никогда не смогу полюбить её?

— Просто... — начал я и замолчал.

Прем лишь усмехнулся:
— Ты слишком много думаешь. В этом твоя беда.

Мы долго ездили по улицам, потом гуляли. Я слушал болтовню Према и пытался представить своё скорое будущее: большой дом, покорная жена, шумные дети, ужины, на которых наши отцы будут довольны. И нигде в этих картинах я не видел себя настоящего, только тень от того, что осталось.

— Не знаю, бхай, чем ты так недоволен... — протянул Прем.

— Прем, ты не поймешь, все слишком сложно, — отмахнулся  я.

— Не знаю насчет этого, Каран, но я понимаю лишь одно, что для тебя это целая трагедия. Если бы я мог помочь, то конечно бы подсобил, — ободряюще хлопнул он меня по плечу.

— Спасибо, бхай, — кивнул я, печально улыбаясь. — Но как ты и сказал, это все равно бы произошло.

— Верно, — сказал Прем. — Я сам еще не нагулялся...

— Дело не в том, Прем, — вздохнул я. — Просто если я женюсь, то это буду уже не я.

— О как, — закивал понимающе он. — Да ладно тебе, Каран, все будет нормально. Все через это проходят.

— В том и дело, — буркнул я.

— Ну, будешь примерным мужем и заботливым папашей. В этом же нет ничего плохого,  — пошутил он, закурив сигарету.

— Ты неисправим, Прем, — улыбаясь, покосился я на того.

— Зато я реалист, а ты, Каран, вечно в думах своих пребываешь. Тебе надо было остаться в Лондоне. Тебе не на свадьбу надо, тебе в библиотеку, — хохотнув, сказал он.

— Знаю. Я понимал, что как только переступлю порог дома, то все начнется... только зачем приехал обратно, не понятно, — хмыкнул я.

— Ладно, бхай, мне кажется, что тут пока ничего не изменишь. А сейчас пора ехать домой, — взглянув на наручные часы, сказал Прем.

— Подвезешь? — спросил я, покосившись на него.

— Обижаешь, — хохотнул он. — Конечно, подвезу.

Я приехал домой к вечеру, а дом уже преображался. Помощницы мыли полы, мама расставляла цветы, тётя Арья гладила шторы, будто готовились не приему гостей, а к большому празднику. Я все еще не привык наблюдать такое, хотя это было обыденностью в нашей семье.

Я стоял у окна в гостиной и смотрел, как на город опускается тяжёлый розовый закат. Где-то вдалеке гудели поезда, пахло пылью и жасмином. Дади незаметно появилась в проеме комнаты, тихо сказав:
— Ты боишься, бета?

Я резко обернулся, хотел солгать, но с ней это было невозможно.

— Да, — честно ответил я, подходя к бабушке.

Она взяла мою руку и спокойно сказала:
— Страх — не враг. Враг — молчание сердца.

Ночью, когда все уснули, мы сидели с ней в ее спальне. Я рассказал бабушке всё про Лондон, про пустоту, про Мадху, про то, что не чувствую себя мужчиной, которым меня хотят видеть. А она слушала, перебирая чётки.

— Дади, ты сказала враг — это молчание сердца... — тихо произнес я на выдохе. — Но что, если сейчас мое сердце молчит?..

— Жизнь не всегда спрашивает разрешения, бета, — сказала она. — Но душа всегда знает правду. Ты все поймешь, когда придет время и не ошибешься.

Потом бабушка склонила голову и сложила руки, затем еще долго шепотом молилась перед алтарем с бронзовым образом богини Лакшми.

Я вернулся в комнату под утро, не включая свет. Занавеска задрожала от теплого порыва воздуха. В ветре чувствовалась пыль, смешанная с влагой дорог. Это был тот первый, терпкий запах дождя, которого ждали еще с весны. Я сел на край кровати и стал вслушиваться не в шум города, а в самого себя, пытаясь найти ответы.

Эта ночь тянулась долго. Гром затаился где-то за крышами, будто перед знамением. Я смотрел в окно, и мне казалось, что это не небо хмурится — это отражение моего состояния, растянутого между «да» и «нет», между «надо» и «не могу».

Влажный воздух касался и прилипал к коже. Где-то за кварталом лай собак смешивался с голосами из старых песен о любви, что звучали из окон чужих домов. Я лёг на спину, закрывая глаза, и думая об одном: «если человек слишком долго живёт чужими ожиданиями, где потом искать самого себя, если вдруг пойдут дожди?».

Но я не находил ответов. Мысли одна за другой путались, клубились, как надоедливый рой мух. Я все еще думал о словах бабушки. Она знала, что мне придется пройти через это, но в ее словах было еще и другое, спрятанное между строк. Только я не мог понять, что именно она имела ввиду. Может, что я сумею полюбить Мадху? А может, что встречу когда-то того человека, с кем мне не нужно будет притворяться никем, а достаточно будет оставаться самим собой? Но второй вариант звучал слишком неправдоподобно даже в теории.

Я сбросил с себя одежду, закрыл глаза и попытался заснуть. Но сон не шел, оставалась лишь тревога и небольшой тремор рук. Шум с улицы все еще доносился до моих ушей. Я еще долго вслушивался в гул дорог города, пока сонливость не взяла над моим сознанием верх, и в комнату не пробился первый луч рассветного солнца.