Глава 16
И вот настал бал.
Тиканни целый день носилась по комнате, не зная, что надеть, то и дело переодевая парней из стаи, словно они были манекенами.
Я же спокойно повторяла ноты, разминала руки и обдумывала образ.
В итоге я остановилась на чёрных классических брюках-палаццо и рубашке изумрудного цвета с широкими рукавами, собранными на резинках у запястий. Волосы я уложила во французский пучок, сделала лёгкий макияж — и осталась последняя, самая сложная часть: обувь.
Я выбрала чёрные лоферы, взяла чехол с виолончелью и направилась в актовый зал.
За сценой, в импровизированной гримёрке, я начала канифолить смычок. Там уже собралась моя группа поддержки: друзья что-то бубнили под руку, а Брендон едва не получил смычком по голове — чисто случайно, конечно.
Но всё хорошее, как обычно, заканчивается.
За моей спиной послышались шаги.
— Разве тебе не будет легче раздвигать ноги в платье или юбке? — прозвучал противный голос Джеффри.
Меня передёрнуло. Я развернулась.
— Тебе не стоит об этом переживать, Джеффри. Перед тобой не то что я — никто в здравом, да и в не очень здравом уме, не будет раздвигать ноги.
Девушки — да и парни — скорее предпочтут сделать это ради виолончели, чем ради тебя.
Тем более что своими сантиметрами, которые уже уходят в минус, ты никого не удивишь.
Я взяла виолончель и смычок и вышла на сцену.
А там меня уже встречали аплодисменты.
---
Зал стих ещё до того, как смычок коснулся струн.
Я села, прижала виолончель к себе — знакомая тяжесть, родная.
Первый звук Сюиты №5 до минор разрезал тишину: низкий, тёмный, почти суровый.
Бах не про красоту — он про правду. Про напряжение. Про внутренний порядок, который держится на грани.
Музыка потекла, густая, строгая. Каждая фраза — как шаг по тонкому льду.
Я чувствовала руку: боль отзывалась где-то глухо, но я вела смычок точно, упрямо, будто назло ей.
В зале перестали шевелиться.
Я играла словно рассказывая историю. Когда прозвучали последние аккорды и я подняла голову, зал взорвался аплодисментами.
Я обвела взглядом друзей — у некоторых руки были красные от хлопков, Доминик выкрикивал что-то на французском.
Волки даже были в шоке: Бо хлопал игнорируя недовольние взгляди свого альфи и подпрыгивал, Клифф и Тиканни пытались скрыть улыбки, но у них это не получилось.
У Джеффри, как всегда, было высокомерное лицо с презрительным взглядом.
Я искала глазами папу, надеясь, что он услышал мою игру.
Я увидела его: взгляд был смесью гордости и грусти. Я понимала, о чём он думает: если бы Джун была жива, она стояла бы здесь с микрофоном, и ей тоже бы аплодировали.
Я поклонилась, взяла виолончель и пошла в комнату, чтобы положить инструмент.
Когда я зашла, почувствовала странный запах — рысь.
Я открыла окно, и мой взгляд упал на стол: там лежала записка, тоже пахнувшая рисью.
На ней было написано:
«Мне надо кому-то это рассказать, я не могу держать это в себе».
Я вспомнила слова папы про рись: одна сторона меня хотела раскрыть секрет, другая — нет. Я решила послушать вторую сторону.
Записку нужно было спрятать, но был один нюанс: у волков очень чуткий нюх, и Тиканни могла учесть запах риси. А возможно, папа дал задание про рысь и волкам. Чтобы не рисковать, я спрятала записку в коробочку с канифолью — там точно никто не станет искать. Хвойный запах и эфирные масла перебивали аромат рыси.
Сделав всё, я вернулась на бал.