Остался один месяц/ 𝐽𝑜ℎ𝑛 1/3
Тишина в морге была густой, почти осязаемой. Он Че положила телефон на холодную стальную поверхность стола, рядом с папкой входящих документов. Экран еще светился слабым сиянием, последним сообщением Джона: "Красотка, купи чипсы после работы, люблю тебя"
Внизу, за дверью с надписью "Холодильная камера", царил безупречный, вечный покой. А здесь, наверху, в ее сердце, бушевала тихая паника. Три часа назад он написал первое сообщение. Три часа она смотрела, как на экране гаснет заряд, не в силах ответить. Как подобрать слова для обычной жизни, когда внутри твоего собственного тела тикает бомба с циферблатом, на котором уже почти месяц?
Он любил ее. Громко, вспыльчиво, искренне. Он злился, когда она забывала купить его любимый соус, и таял, когда она гладила его непослушные каштановые волосы. Он строил планы — абсурдные, смешные — о том, как они поедут на море, и он будет в той ужасной оранжевой гавайке, а она… А она будем смеяться. Планов было так много. Бесконечное, наивное, шумное завтра.
А у нее теперь был только этот тихий месяц. Тридцать отсчетов до безмолвия, похожего на то, что царило этажом ниже.
Она представила его лицо. Очки, съехавшие на кончик носа, хмурый взгляд поверх стопки исписанных листов. Его скепсис, его брезгливость, его внезапную, яростную нежность. Как он кричал на соседского кота, а через минуту несмело гладил его, озираясь, не видят ли. Он не примет этого. Не примет так, как не принимал сломанный дверной замок или прогорклое масло. Будет злиться, отрицать, искать виноватых — врачей, судьбу, себя. А потом сломается. И она не сможет быть рядом, чтобы собрать осколки.
Ее пальцы сами потянулись к телефону, чтобы написать: "ну ты и козел, ладно, куплю.Я тебя тоже люблю". Но они замерли в сантиметре от стекла. Эти слова теперь были похожи на нож. Признание в любви стало прощанием, которое он не услышит.
Он Че закрыла глаза, вдыхая стерильный, ледяной воздух. Скоро рассвет. Скоро он проснется, напишет снова, спросонья, капризно требуя ответа. А она наденет маску спокойствия, купит эти дурацкие чипсы и будет смеяться над его новой рукописью. Будет цепляться за каждый его вздох, за каждое раздраженное бурчание, за тепло его руки. Украдет у надвигающейся тьмы тридцать кусочков света.
А пока — тишина. И на экране телефона, который вот-вот погаснет, три слова, которые одновременно были жизнью и самым страшным прощанием.
___________
Скрип пружин дивана под Джоном был таким знакомым, почти успокаивающим. Он Че сидела, поджав ноги, завернувшись в плед, который пахнул домом, его одеколоном и старой бумагой. Перед ними на экране мерцали титры какого-то забытого фильма, но Джон уже давно его не смотрел.
Он размахивал руками, его очки бликовали в свете торшера.
— ...и понимаешь, ключ в атмосфере! Не в каких-то там прыгающих призраках, — он фыркнул, откидывая со лха пышную чёлку, — а в этом... в ощущении, что стены помнят. Что каждый треск половицы — это не дом усаживается, а кто-то делает шаг из 1873 года. И главный герой, этот скептичный архивариус, он сначала всё списывает на сквозняк и грызунов...
Джон оживился, его голос звенел азартом, который Он Че любила больше всего. В такие моменты в нём не было ни капризности, ни брезгливости, только чистая, жадная до идеи энергия. Он в деталях описывал пыльные картонные коробки, пятно сырости в углу старой библиотеки, которое по форме напоминает лицо.
Он Че слушала, прижимая к груди кружку с остывшим чаем. Смотрела, как играют блики в его карих глазах, как он жестикулирует, задевая рукавом своего кремового свитера за чашку с чипсами.
"Он бросит эту идею через месяц" — спокойно, подумала она. Найдёт новую, более "гениальную". Эта рукопись пополнит груду других на полке, в компании несбывшихся планов открыть школу пикапа. Мысль не вызывала ни раздражения, ни грусти. Только бесконечную, щемящую нежность. В этой его непостоянности была какая-то хрупкая, мальчишеская искренность.
— ...а потом он находит дневник, — продолжал Джон, уже почти шепотом, стараясь нагнать мистику, — и в нём та же дата, но ровно сто лет назад. И та же фраза: "Стены смотрят". И всё, привет, паранойя!
Он обернулся к ней, ища одобрения, подтверждения, что идея гениальна. И Он Че улыбнулась. Не той светлой, беззаботной улыбкой, что была раньше, а мягкой, глубокой, в которой тонуло всё — и любовь, и обречённость, и желание запечатлеть этот миг навсегда.
— Звучит страшно, — тихо сказала она. — И очень здорово. У этого архивариуса... у него будет счастливый конец?
Джон на мгновение задумался, сдвинув очки на переносицу.
— Не знаю. Наверное, нет. В настоящем хорроре счастливых концов не бывает. Только прозрение. Или тишина.
Он произнёс это с таким серьёзным видом, будто постиг великую истину. Он Че кивнула, прижавшись щекой к коленям. Только прозрение. Или тишина.
— А мне нравится, — прошептала она, глядя не на него, а куда-то в пространство за его плечом, будто уже видя там собравшуюся тишину. — Пиши. Обязательно напиши эту историю.
Джон, удовлетворённый, наконец умолк, потянулся к чипсам. Хруст наполнил комнату — простой, живой, сиюминутный звук. Он Че закрыла глаза, впитывая его. Впитывая тепло его плеча рядом, запах шерсти свитера и бумаги, звук его дыхания. Собирала по крупицам то обыкновенное чудо, которого ей оставалось так мало. А в голове, под мерный хруст чипсов, тикал неумолимый метроном, отсчитывая дни до той самой тишины, о которой он только что говорил так увлечённо.
_________________________________________
Простите что так мало. Мне вчера стало плохо и я тусуюсь в больнице теперь:_
