Между нотами любви

Утро субботы началось с того, что я опять проснулась от тишины.

Это было так непривычно — проснуться не от музыки сверху, не от собственного внутреннего будильника, который годами вырабатывал привычку вскакивать в семь утра даже в выходные, — а просто от того, что выспалась. Организм сам решил, что ему достаточно, и отпустил сознание в реальность.

Я лежала несколько минут, глядя в потолок и прислушиваясь к себе. Голова была ясной, тело отдохнувшим, а в душе — странное, давно забытое чувство предвкушения. Как в детстве, когда просыпаешься в субботу утром и понимаешь, что впереди целых два дня свободы. Два дня, которые можно провести как хочешь, без уроков, обязательств и какого-либо расписания.

Сейчас у меня тоже не было обязательств. Учеба ненадолго закончилась, до практики оставалось свободное время, и эти дни были моими. Полностью, безраздельно моими.

Я не знала, что с ними делать.

Вчерашний день всё ещё звучал во мне. Актовый зал, Илья, наш разговор, а потом — еще один вечер за пианино. Я играла до глубокой ночи, пока не заболели пальцы. Они до сих пор слегка ныли — приятной, знакомой болью, которую я помнила с детства. Болью музыканта. Болью, которая означала, что я не зря провела время.

Я села на кровати, обхватила колени руками и уставилась в окно. За окном сияло солнце, небо было безоблачным, и даже сквозь закрытое окно чувствовалось, что день будет жарким. Июнь полностью вступил в свои права, и город плавился под солнцем, как мороженое, попавшее под беспещадные лучи.

Мысли перескакивали с одного на другое, как кузнечики в траве. Илья, его группа, приглашение на репетицию. «Без тормозов» — какое дурацкое название. И в то же время в нём было что-то забавное, что-то, отчего хотелось улыбнуться. Название-провокация. Для людей, которые живут без ограничений. Для людей, которые умеют расслабляться и веселиться.

Я представила, как прихожу в гараж, а там — кучка неформалов с гитарами, громкая музыка, дым, алкоголь, громкие разговоры и ещё более громкий смех. Наверное, так это и выглядит. И я — в своём лёгком платье и с идеальным хвостом — буду выглядеть белой вороной. Чужой среди своих.

Хотя какая разница? Я же не собираюсь туда идти.

Правда?

Я тряхнула головой, отгоняя сомнения. Встала, накинула халат, который помнил ещё мою школьную жизнь, — и пошла на кухню варить кофе.

День тянулся медленно, как бывает только летом, когда никуда не нужно спешить и можно позволить себе такую роскошь, как бездельничество. Я позавтракала — омлет с помидорами и тост с сыром, — почитала несколько глав книги, потом вышла на балкон со стаканом апельсинового сока.

Балкон у меня маленький, можно сказать, символический — на нём помещаются только стул и пара горшков с геранью. Но даже этого достаточно, чтобы чувствовать себя причастной к миру, который живёт за окном. Я сидела, пила сок и смотрела во двор.

Там кипела жизнь. Дети носились по площадке, визжали, смеялись, падали и вставали. Молодые мамы с колясками обсуждали что-то своё, поглядывая на детей. Старушки на лавочке у подъезда перемывали косточки всем соседям.

Обычное летнее утро. Такое, каких у меня не было много лет. Потому что обычно в утро субботы я или готовилась к экзаменам, или сидела в библиотеке, или делала ещё что-то полезное. А сегодня просто отдыхала от привычного ритма.

Странное чувство.

После обеда я вновь села за пианино. С каждым разом пальцы слушались лучше. Я играла гаммы — до-мажорную, соль-мажорную, фа-мажорную. Потом этюды Черни — простые, которые помнила с детства. Потом снова «Арабеску». Получалось уже чище, увереннее, без тех дурацких ошибок, которые я делала в первый день. Я даже рискнула сыграть «Лунный свет» — и, кажется, не опозорилась перед самой собой.

В перерывах между музыкой я думала об Илье. Как легко мы разговаривали, как он понимал меня без слов. О том, что у него есть группа и что он позвал меня слушать. О том, что в следующую субботу, если я решусь, я пойду в какой-то гараж и увижу их всех.

Странно. Ещё совсем недавно моя жизнь была расписана по минутам, и в этом расписании не было места случайностям. А теперь — актовый зал, музыка, незнакомый парень, приглашение на репетицию. Слишком много всего. Слишком быстро.

К вечеру пальцы устали окончательно, и я просто сидела на балконе, смотрела на закат и пила холодный чай. Солнце медленно опускалось за крыши домов, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Где-то вдалеке слышалась музыка — из открытого окна соседнего дома доносились звуки гитары и пение. Кто-то пел под окнами, и голос был приятным, немного грустным.

Наверху опять было тихо. Ни музыки, ни топота, ни криков. Может, Даня все же уехал куда-то? Я не знала, но тишина была приятной. Освобождающей.

Я сидела и слушала, как во дворе затихают детские голоса, и думала о том, что жизнь, оказывается, может быть просто жизнью. Без вечной гонки, без списков дел, без чувства вины за каждую минуту отдыха. Можно просто сидеть и смотреть на закат. И это не преступление.

Это было непривычно. Но, кажется, мне начинало нравиться.

Воскресенье прошло в том же расслабленном ритме. Утро — кофе и книга, день — пианино и снова книга, вечер — балкон и закат. Я почти забыла о существовании Дани Горелова, об экзаменах, о практике, которая ждала через две недели.

Почти.

Иногда, в моменты тишины, когда пальцы замирали над клавишами или взгляд останавливался на одной точке за окном, я вспоминала его. Его наглую улыбку, его записку, смех в буфете. А потом случай на лестничной клетке... И тут же гнала эти мысли прочь.

Не думать. Не вспоминать. Не имеет значения.

Вечером, когда я уже собиралась ложиться спать — часы показывали половину одиннадцатого, и за окном давно стемнело, — в дверь позвонили.

Я замерла.

Звонок прозвучал резко, неожиданно, разорвав вечернюю тишину, которая успела стать привычной. Я сидела на диване с книгой в руках и смотрела на дверь, не в силах пошевелиться.

Кто мог прийти в такое время? Ко мне вообще редко кто приходил. Катя когда-то забегала днём, но вечером — никогда. Родители предупреждали заранее. Ошибиться дверью в нашем подъезде было сложно — все квартиры подписаны.

Звонок повторился. Настойчивее.

Я встала, подошла к двери, посмотрела в глазок. И отшатнулась, будто меня ударило током.

На площадке стоял Горелов.

В руке — бутылка сидра. На лице — выражение, которого я у него не видела никогда: не наглое, не самодовольное, не насмешливое, а какое-то... неуверенное, что ли. Он переминался с ноги на ногу и смотрел на мою дверь так, будто решался на что-то важное. Будто от того, что сейчас произойдёт, зависит вся его жизнь.

Я не открывала. Стояла, прижавшись спиной к стене прихожей, и пыталась понять, что происходит. Зачем он пришёл? Что ему нужно? Опять издеваться? Снова предлагать присоединиться к вечеринке? Или, может, решил продолжить войну и пришёл с новыми оскорблениями?

Звонок прозвучал третий раз. Длинный, настойчивый, почти отчаянный.

— Каролина, — сказал он негромко, но в тишине подъезда его голос был отчётливо слышен даже сквозь дверь. — Я знаю, что ты дома. Свет горит. Открой, пожалуйста.

Я молчала.

— Я не ссориться, — добавил он после паузы. — Правда. Просто поговорить надо. Очень надо.

Голос звучал непривычно — без обычной насмешки, без той наглой интонации, которая меня бесила больше всего. Просто устало, что ли. И немного серьёзно.

Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Потом открыла дверь, оставив её на цепочке.

— Чего тебе? — спросила я холодно. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Он посмотрел на меня. В свете лампочки на площадке его лицо казалось бледнее обычного, под глазами — тёмные круги, будто он не спал несколько ночей. Волосы взлохмачены, футболка мятая. Он выглядел не как король вечеринок, а как человек, которого жизнь только что пожевала и выплюнула.

— Можно войти? — спросил он. — На пять минут. Честно. Слово даю.

— Нельзя.

— Ну хоть дверь открой нормально. — Он криво усмехнулся. — Я не кусаюсь. И сидр у меня есть, если что.

Он поднял бутылку, показывая.

Я колебалась секунду. В голове проносились сотни мыслей — о том, что это может быть ловушка, что он пришёл издеваться, что я пожалею. Но где-то глубоко внутри шевельнулось любопытство. Что ему нужно? Зачем он пришёл?

Я сняла цепочку и открыла дверь шире. Сама осталась стоять на пороге, загораживая проход.

— Говори здесь.

Он вздохнул, почесал затылок свободной рукой. Бутылка яблочного сидра в другой руке болталась, как лишняя, будто он сам не знал, зачем её принёс.

— Слушай, — начал он. — Я тут поговорил с Ильёй.

— С кем? — не поняла я.

— С Ильёй. Ну, парень с филфака, который в актовом зале играет. Светленький такой, в очках. Он мой друг. Мы вместе в группе.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Илья — его друг? Он рассказал Дане обо мне? Зачем?

— И что? — спросила я настороженно.

— Он сказал, что ты классно играешь. — Даня смотрел на меня прямо, без улыбки. — Что у тебя талант. Что ты семь лет в музыкальной школе училась. Сказал, у тебя абсолютный слух и ты «Арабеску» с полуноты узнала.

Я молчала. Внутри поднималась злость — на Илью, за то, что рассказал, на Даню, за то, что пришёл, на себя, за то, что вообще ввязалась в эту историю. Мои личные переживания, моя музыка, моё пианино — и вдруг это становится предметом обсуждения для каких-то незнакомых людей.

— И? — выдавила я.

— И мы ищем клавишника. — Даня выпалил это быстро, будто боялся, что я перебью или захлопну дверь. — Наш клавишник, Коля, уехал на всё лето к родственникам в другой город. А у нас через месяц фестиваль. «Летний бриз» называется. Мы заявились, нас приняли, а играть некому. Без клавишных наш номер — полный провал.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Это что, шутка? Розыгрыш? Он решил надо мной поиздеваться новым способом?

— Ты серьёзно? — спросила я. — Я? С вами?

— А что такого? — Он пожал плечами. — Ты играешь. Илья говорит — отлично играешь. Нам позарез нужен человек. На одну репетицию хотя бы. Посмотреть, подойдёшь или нет.

— Ты с ума сошёл, — сказала я. — Я юрист, у меня практика через две недели, курсовая на носу, готовиться к следующему семестру еще надо. Какая группа? Какой фестиваль?

— Курсовая подождёт, а до нового семестра еще далеко, — сказал Даня. — Лето же. Отдохни немного.

— Я не хочу отдыхать. Я хочу учиться.

— Врёшь, — сказал он спокойно.

Я вспыхнула.

— Что?

— Врёшь, — повторил он. — Илья сказал, ты недавно за пианино села впервые за семь лет. И играла до ночи. Если бы ты хотела только учиться, ты бы не играла. Сидела бы над учебниками.

Я открыла рот и закрыла. Возразить было нечего. Он был прав — я действительно играла, и это было важнее любых учебников в тот момент.

— Это не твоё дело, — сказала я наконец. — Что я делаю и зачем.

— Моё. — Он сделал шаг вперёд, и я отступила в квартиру, сама не заметив как. — Потому что мне нужен клавишник. А ты — единственный человек, которого я знаю, кто играет. Ну, кроме Ильи, но он на ударных.

— Илья на ударных? — переспросила я. — А в актовом зале он...

— Он всё умеет. — Даня усмехнулся. — Гитара, фортепиано, ударные, бас. Но в группе он у нас ударник. Так что пианино свободно. Твоё.

Я молчала. В голове был полный хаос. Мысли путались, натыкались друг на друга, не складывались в связную картину.

— Слушай, — сказал Даня тише. — Я понимаю, что мы не в лучших отношениях. Я был козлом, да. С запиской этой дурацкой, с музыкой, со всем. Но это сейчас неважно. Важно, что у нас есть шанс выступить на нормальном фестивале. Мы полгода готовились, писали материал, репетировали. И если мы провалимся из-за того, что нет клавишника, я себе этого не прощу.

— А при чём тут я?

— При том, что ты можешь помочь. — Он смотрел на меня в упор, и в его глазах не было привычной наглости. Только усталость и, кажется, надежда. — Один раз. Сходить на репетицию, послушать, попробовать сыграть. Если не понравится — никто тебя неволить не будет. Если понравится — останешься. А если нет — мы хотя бы попытались.

Я смотрела на него. Сейчас, вблизи, я видела то, чего не замечала раньше — мелкие морщинки у глаз, лёгкую небритость, родинку на скуле. Обычный парень. Не монстр, не исчадие ада. Просто парень, который просит о помощи.

— Я не умею играть то, что вы играете, — сказала я. — Я классику учила. Бах, Моцарт, Дебюсси. А у вас, наверное, рок какой-нибудь тяжёлый.

— Ноты те же, — усмехнулся он. — До, ре, ми, фа, соль. Остальное — дело техники. Илья сказал, у тебя слух есть. Значит, подберёшь.

Я снова замолчала. Илья рассказал ему всё. Наверное, они друзья, и он поделился. Это было... странно. И, если честно, приятно. Что кто-то оценил. Что кто-то заметил.

— Я подумаю, — сказала я, чтобы отвязаться.

— Правда? — Он оживился. Глаза загорелись надеждой.

— Правда. Но ничего не обещаю.

— Хорошо. — Он кивнул. — Тогда... вот.

Он протянул мне бутылку сидра, которую всё это время держал в руке.

— Это зачем? — опешила я.

— Ну... — Он смутился. — Как жест доброй воли. Или что там говорят в таких случаях. Чтобы ты не думала, что я только просить умею. И вообще, извиниться хотел. За всё.

Я посмотрела на бутылку. Напиток был тёплым — он держал его всё время разговора, и он наверняка нагрелся от его руки.

— Я не пью сидр, — сказала я.

— А что пьёшь?

— Чай. Зелёный. С жасмином.

— Странная ты, Лебедева. — Он улыбнулся — впервые за весь разговор. — Ладно, чай так чай. В следующий раз с чаем приду.

— В следующий раз?

— Ну, если согласишься на репетицию. — Он подмигнул. — Тогда и отпразднуем. Или как там у вас, ботаников, принято?

— У нас, ботаников, принято пить чай и обсуждать римское право, — ответила я, не удержавшись от улыбки.

Он засмеялся — искренне, открыто, запрокинув голову. И в этом смехе не было ничего обидного.

— Договорились, — сказал он. — Значит, чай и римское право. Жду.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл к себе.

Я стояла в дверях, смотрела ему вслед и держала в руках тёплую бутылку сидра, которая каким-то образом все таки перекочевала мне в руки.

Что это сейчас было?

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла так, пытаясь переварить случившееся.

Даня Горелов пришёл ко мне. Не ссориться, не издеваться, не насмехаться, а просить помощи. Для своей группы. Потому что Илья рассказал ему, что я играю.

Илья — его друг. Они вместе в группе. Илья, с которым я так легко разговаривала, который понимал меня без слов, который сидел со мной на сцене актового зала и говорил о музыке, — друг Дани. Того самого Дани, который писал оскорбительные записки и устраивал вечеринки назло.

Мир тесен. Или это судьба?

Я прошла на кухню, поставила бутылку на стол. Сидр был тёплым, и я всё равно не собиралась его пить. Но выбросить почему-то не поднималась рука. Стояла и смотрела на неё, как на артефакт из другой жизни.

Села на табуретку, уставилась в окно. За окном была ночь, тёмная, летняя, с редкими огнями фонарей. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка — далёкая, чужая, не имеющая ко мне отношения. В форточку тянуло прохладой — после жаркого дня ночь принесла облегчение.

А в голове крутились его слова.

«Ты можешь помочь».

«На одну репетицию».

«Если не понравится — неволить не будем».

И главное, что он не сказал вслух, но что читалось в его глазах: «Ты боишься, что не сможешь? Или боишься, что тебе понравится?»

Он не произнёс этого, но я слышала. Я видела этот вопрос в его взгляде, когда он смотрел на меня. Он видел меня насквозь, этот наглый сосед-тусовщик. Видел мои страхи лучше, чем я сама.

Боюсь ли я? Да. Боюсь. Боюсь, что не смогу. Боюсь, что опозорюсь перед незнакомыми людьми. Боюсь, что они будут смеяться — надо мной, над моей классической выучкой, неуклюжестью в незнакомом жанре. Боюсь, что это отнимет время, которое нужно на учёбу, на практику, на подготовку к следующему семестру. Боюсь, что папа узнает и расстроится.

И больше всего боюсь, что понравится.

Потому что если понравится — что тогда? Тогда рухнет весь мой выстроенный мир, в котором нет места музыке. Тогда придётся признать, что папа был неправ. Что музыка — это не просто хобби, не просто детское увлечение, которое нужно перерасти. Что она — часть меня. Важная часть, которую я семь лет пыталась похоронить.

А признавать это страшно. Страшно, потому что тогда придётся что-то менять. А я не умею менять. Я умею только идти по намеченному пути, не сворачивая.

Я просидела на кухне до часу ночи. Потом пошла спать. Долго ворочалась, не могла уснуть. Перед глазами стоял Даня — уставший, с тёмными кругами под глазами, но с надеждой во взгляде.

Он был искренен. Впервые за всё время нашего знакомства — искренен. Не играл и не прикалывался. Просто просил о помощи.

Может, он не такой плохой, каким кажется?

Утро новой недели началось с того, что я проснулась с мыслью: «А что, если?..»

Она пришла сама, ещё до того, как я открыла глаза. Просто всплыла из глубин подсознания и застряла в голове, как заноза.

А что, если правда пойти?

Я гнала её, пыталась занять себя делами, но она возвращалась снова и снова. Стояла за спиной, когда я заваривала кофе. Сидела на плече, когда я читала книгу. Шептала в ухо, когда я садилась за пианино.

Ну а что, если правда пойти?

Один раз. Посмотреть. Попробовать. В конце концов, если не понравится — я всегда могу уйти. Они же не держат. Скажу: «спасибо, не моё» — и всё. И закрою эту дверь навсегда.

Я играла гаммы, а пальцы сами выбивали ритм, похожий на тот, что я слышала сверху по субботам. Рок-ритм. Чёткий, драйвовый, заводной. Интересно, смогла бы я такое сыграть? Никогда не пробовала. В музыкальной школе нас учили другому — плавности, выразительности, нюансам. А тут нужно другое — ритм, энергия, драйв.

Справлюсь ли?

Я не знала. Но где-то глубоко внутри шевелилось любопытство. А что там, в этом мире? Что за люди, что за музыка, что за жизнь?

В обед позвонила мама.

— Каролина, как ты? — спросила она своим обычным заботливым тоном. — Не забываешь есть? Как подготовка к практике?

— Всё нормально, мам, — ответила я. — Ем, готовлюсь.

— А чем занимаешься? — Ей всегда было важно знать, чем я занимаюсь. Чтобы быть уверенной, что я не трачу время зря. Чтобы потом отчитаться перед папой.

— Читаю. К следующему семестру готовлюсь.

Я соврала. Впервые за долгое время — соврала маме. Потому что не могла сказать: «Я играю на пианино и думаю о том, не пойти ли мне в рок-группу к соседу, который надоедал шумными вечеринками».

— Молодец, — одобрила мама. — Папа будет доволен. Ты же знаешь, как он за тебя переживает.

Знаю. Папа всегда переживает. Чтобы я была лучшей. Чтобы не расслаблялась. Чтобы не сворачивала с правильного пути. Чтобы оправдала его ожидания.

А правильный путь — это юриспруденция. Практика в адвокатской конторе. Это курсовая, диплом, карьера, успех, деньги, статус. Это не музыка. Не группа. Не фестиваль.

— Я позвоню на днях, — сказала мама. — Целую.

— Пока.

Я положила трубку и долго смотрела на телефон. Потом встала, подошла к пианино и села. И играла, пока не заболели пальцы. Играла всё подряд — гаммы, этюды, прелюдии, «Арабеску». Снова и снова. Играла, чтобы заглушить голос мамы в голове. Чтобы заглушить голос папы. Чтобы заглушить свой собственный голос, который твердил: «Ты не имеешь права».

Вечером, когда я уже собиралась ложиться, в дверь снова позвонили.

Я посмотрела в глазок. Даня. Снова. В руках — не сидр, а пакет.

Я открыла. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и протягивал мне пакет.

— Вот, — сказал он. — Чай. Зелёный. С жасмином. Как ты любишь.

Я взяла пакет, заглянула внутрь. Там была пачка дорогого чая — точно такой же, какой я обычно покупаю себе по праздникам, потому что он стоит немалых денег.

— Ты серьёзно? — спросила я.

— Ну да. Обещал же. — Он пожал плечами. — Я свои обещания выполняю. Подумала?

Я вздохнула. Понимала, что просто так он не отстанет. И, если честно, уже устала стоять на пороге.

— Заходи, — сказала я и отошла в сторону.

Он вошёл, оглядываясь. В моей квартире он был второй раз — первый, когда помог мне после обморока. Тогда я была не в том состоянии, чтобы обращать внимание на его реакцию. Сейчас — заметила.

Он смотрел на мои книжные полки, забитые учебниками и юридической литературой. На стопки конспектов на столе, аккуратно разложенные по темам. На настольную лампу с зелёным абажуром. На пианино в углу, которое сегодня стояло без чехла.

Взгляд задержался на пианино.

— Играла сегодня? — спросил он.

— Пыталась. После стольких лет перерыва не особо легко.

— Сыграешь что-нибудь?

Я колебалась секунду. С одной стороны, не хотелось быть подопытным кроликом. С другой — может, это шанс показать, что я вообще ничего не умею, и он отстанет?

Я подошла к пианино, села и сыграла «Арабеску». Коротко, только начало, самые узнаваемые такты. Пальцы слегка дрожали — от волнения или от присутствия Дани, не знаю. Но мелодия лилась чисто, без ошибок.

Он слушал, не двигаясь. Стоял посреди комнаты, сложив руки на груди, и смотрел на мои пальцы. Когда я закончила, сказал:

— Красиво. Очень.

— Это Дебюсси, — ответила я. — Французский композитор, импрессионист.

— Я знаю, кто такой Дебюсси, — усмехнулся он. — И про импрессионистов знаю. Я не совсем безграмотный, Лебедева. С тобой же в одной группе на юрфаке учусь, между прочим.

Я смутилась.

— Извини. Я не хотела...

— Всё нормально. — Он махнул рукой. — Привык уже, что меня за идиота держат. Так что насчёт предложения?

Я встала, отошла от пианино, села на диван. Он остался стоять посреди комнаты, не решаясь сесть без приглашения.

— Садись, — сказала я.

Он сел в кресло напротив. Между нами был журнальный столик, на котором лежала моя книга и стояла чашка с остатками чая.

— Я не знаю, — сказала я честно. — Я никогда не играла ничего, кроме классики. Я не знаю вашего репертуара. Не знаю, справлюсь ли.

— А ты попробуй, — сказал он. — Приходи на репетицию. Один раз. Послушаешь, посмотришь, попробуешь сыграть что-нибудь простое. Если не пойдёт — мы ищем дальше. Если пойдёт — останешься.

— Зачем тебе это? — спросила я прямо. — Зачем тебе я, если можно найти профессионального клавишника? В городе полно музыкантов.

— Профессиональные клавишники денег стоят, — усмехнулся он. — А мы группа бедных студентов. У нас бюджет — ноль. Всё, что зарабатываем на выступлениях, тратим на аппаратуру. И потом, Илья сказал, что у тебя талант. А Илья в музыке понимает. Если он говорит — значит, так и есть.

Я молчала. Слова Ильи грели душу, хотя я и не хотела это признавать.

— Слушай, — сказал он тише. — Признаю, я был идиотом. Думал, ты просто зануда, которая хочет всем испортить жизнь. А ты, оказывается... другая.

— Какая? — спросила я.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Необычная, что ли. Не притворяешься. Играешь, потому что любишь. Учишься, потому что надо. Не пьёшь сидр, пьёшь чай. Странная.

— Это оскорбление? — улыбнулась я.

— Нет, комплимент. — Он улыбнулся в ответ. — Редко сейчас встретишь человека, который знает, чего хочет. Который не плывёт по течению.

— Я не знаю, чего хочу, — сказала я тихо. — Я только знаю, чего от меня ждут.

— А ты попробуй узнать. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Начни с репетиции.

Я молчала. Внутри боролись два голоса. Один говорил: «Не смей, это глупо, это не твоё, у тебя практика, курсовая, будущее». Другой шептал: «А что, если?..»

— Я подумаю, — сказала я снова.

— Ты уже думаешь, — заметил он. — Второй день. Решайся. Время идёт. Фестиваль через месяц.

— Я знаю.

Он встал.

— Ладно. Чай пей. — Он кивнул на пакет, который я так и держала в руках. — Если надумаешь — скажи. Илья тебя найдёт. Или я.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. — Он пошёл к выходу, но у двери остановился. — Каролина?

— Что?

— Сыграй ещё что-нибудь. Когда надумаешь. Мне понравилось.

И ушёл.

Я осталась сидеть на диване, глядя на закрытую дверь. Потом встала, взяла пакет с чаем, открыла. Заварила кружку. Села на кухне у окна, глядя на город.

Чай был вкусным. Дорогим, качественным, с тонким ароматом жасмина, который я так любила.

Запомнил. Он принёс именно то, что я люблю. Специально пошёл в магазин, купил, принёс.

Это что-то значит?

Я сидела и пила чай, и думала. О Дане, Илье, группе, фестивале. О музыке. О себе.

О том, что всю жизнь делала то, что правильно. То, что надо. То, что ожидают родители, преподаватели и общество. А так хотелось жить не по указаниям. Так, как хотелось мне, а не другим.

А что, если один раз сделать то, что хочется? Нарушить правила, плюнуть на ожидания, рискнуть?

Что страшного случится?

Я допила чай, помыла кружку и пошла спать. Но долго не могла уснуть. Опять ворочалась, думала, прокручивала в голове разговоры, взгляды и интонации.

К утру решение созрело.

Я попробую.

Один раз. Просто чтобы убедиться, что это не моё. Чтобы потом спокойно сказать: «я пыталась, но не подошло». Чтобы закрыть эту дверь и больше не думать.

Или чтобы открыть.

Я не знала, что найду. Но понимала, что не попробовать — хуже, чем попробовать и ошибиться.

Утром я написала Илье. Номер он оставил мне в тот раз в актовом зале, записав на страничке, вырванной из блокнота.

«Привет, это Каролина. Я подумала над вашим предложением. Можно прийти на репетицию?»

Ответ пришёл через минуту:

«Конечно! В субботу в 15:00, гараж за бывшим заводом. Я скину локацию. Ждём!»

И сразу же — ссылка на карту.

Я смотрела на экран и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Что я делаю? Зачем? Это безумие.

Но отступать было поздно. Я ответила:

«Хорошо. Приду».

И выдохнула.

Теперь уже точно всё. Обратного пути нет.

Я посмотрела в окно. Там сияло солнце, обещая новый жаркий день. Лето продолжалось. И моя жизнь, кажется, тоже продолжалась — только в какую-то другую сторону.

Я подошла к пианино, села и начала играть. Простые гаммы, чтобы успокоиться. Пальцы бегали по клавишам, выстукивая знакомые последовательности.

До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до.

В субботу я узнаю, смогу ли сыграть что-то другое.

Я немного боялась. Но где-то глубоко внутри, под страхом и сомнениями, теплилось предвкушение. Что-то новое. Что-то другое. Что-то моё.

Впервые за долгое время я делала выбор сама.

И это было страшно. И волнительно. И, кажется, правильно.