8. Женщина с фотографией
«Женщина с фотографией не играет по вашим правилам. Её голос нельзя купить. Её молчание — это тишина перед бурей. А в её руках — тень прошлого, которая говорит громче любых денег...»
За день до концерта.
Арианна сидела в гримерке бара, перебирая ноты. Завтра — главная сцена. Сегодня — последняя репетиция с музыкантами.
Дверь открылась, и вошёл Глеб. Его лицо было напряжённым.
— Вам звонок, — сказал он, протягивая телефон.
— От кого?
— Неизвестный номер. Но они сказали, что это важно. И что вы ответите.
Арианна взяла трубку.
— Слушаю.
— Арианна, — голос в трубке был женским, спокойным, даже усталым. — Меня зовут Елена Викторовна. Я мать того человека, которого Алексей убил на складе две недели назад.
У Арианны перехватило дыхание.
— Я не хочу вам угрожать, — продолжила женщина. — Я хочу поговорить. Встретиться. Без охраны. Без свидетелей. Просто женщина с женщиной.
— Зачем? — спросила Арианна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Потому что я хочу понять, — в голосе Елены Викторовны появилась горечь. — Мой сын был чудовищем. Я знаю. Но он был моим сыном. И он умер из-за вас. Я хочу посмотреть в глаза женщине, из-за которой всё это случилось.
— Это не из-за меня, — Арианна сжала телефон. — Ваш сын сам выбрал этот путь.
— Может быть, — женщина вздохнула. — Но я всё равно хочу вас увидеть. Завтра. До вашего концерта. Кафе на набережной, в три часа. Приходите одна. Или не приходите. Но если не придёте — я пойму, что вы боитесь. И тогда я буду знать, что вы не та, за кого себя выдаёте.
Связь оборвалась.
Арианна сидела, глядя на потухший экран, и чувствовала, как внутри всё сжимается.
Это была ловушка. Могла быть ловушкой. После того, что случилось, идти одной на встречу к матери врага — безумие.
Но она слышала голос этой женщины. В нём не было злобы. Только усталость. И боль.
Боль, которую Арианна понимала.
Она набрала номер Воронова.
— Милая, — его голос был теплым, спокойным. — Что случилось?
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — она глубоко вздохнула. — Но ты должен выслушать до конца и не перебивать.
Она рассказала. О звонке. О встрече. О том, что собирается пойти.
Тишина в трубке была тяжёлой, почти осязаемой.
— Нет, — сказал Воронов. Голос стал ледяным. — Нет, Арианна. Ты не пойдёшь.
— Я пойду.
— Это опасно. Это глупо. Это...
— Это правильно, — перебила она. — Её сын мёртв. Она имеет право задать вопросы.
— Он хотел убить тебя, — в голосе Воронова появилась сталь. — Он хотел...
— Я знаю, — Арианна говорила тихо, но твёрдо. — Но она не он. Я видела много зла, Алексей. Я умею отличать. Эта женщина не хочет мне зла. Она хочет правду.
— Ты не можешь быть уверена.
— Я могу, — она помолчала. — И я иду. Одна. Как она просила.
— Я не позволю.
— Ты не можешь запретить мне, — в её голосе прозвучала та нотка, которую Воронов знал слишком хорошо. Нотка, которая означала, что спорить бесполезно. — Это моё решение. И ты должен его уважать.
Долгое молчание.
— Если с тобой что-то случится, — сказал он наконец, и голос его был таким тихим, что она едва расслышала, — я не прощу себе. И тебе не прощу.
— Со мной ничего не случится, — ответила она. — Я встречусь с ней, поговорю и приду на концерт. А вечером спою для тебя. Только для тебя.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
Она сбросила вызов и посмотрела в окно. Завтрашний день обещал быть ясным. Холодным, но ясным.
Она не знала, что её ждёт на той встрече. Не знала, права ли она, доверяя голосу в трубке. Не знала, сможет ли смотреть в глаза женщине, потерявшей сына из-за неё.
Но она знала одно: она должна это сделать.