Глава 20: Ядовитое эхо
Время, отпущенное на свидание, истекло с безжалостной резкостью. Дверь палаты распахнулась, и тяжелые шаги конвоиров по кафелю прозвучали как погребальный звон. Марата бесцеремонно отстранили от кровати, его пальцы до последнего скользили по руке Алисы, будто пытаясь удержать ускользающее тепло.
— Всё, пацан, хорош миловаться. По коням, — грубо бросил старший конвоир.
Алиса приподнялась на локтях, её глаза горели лихорадочным блеском.
— Я буду писать, Марат! Обязательно! — крикнула она ему вслед, когда его уже выводили. — Теперь по-настоящему! Яким думает, что мы враги, что между нами всё кончено... Пусть думает! Я буду присылать письма через Вову!
Марат обернулся в дверях, кивнул, и тяжелая дверь отсекла их друг от друга. Алиса рухнула на подушки. Ей казалось, что правда спасла их. Но она и не подозревала, что у Якима повсюду были «уши и глаза». Его «скорлупа» — мелкая пацанва, мечтающая о признании, — дежурила у входа в больницу. Уже через час Яким знал: Адидас привозил брата. Марат заходил в палату. Марат обнимал девчонку.
Яким сидел в своей «девятке», сжимая руль до белизны в костяшках.
— Значит, поняли... — прошипел он. — Значит, любовь у них. Ну, посмотрим, какая это будет любовь, когда об неё каждый встречный ноги вытирать начнет.
Он решил ударить по самому больному — по её чести. В те годы слух о том, что девушка «испорчена», ставил на ней несмываемое клеймо. Ему даже не нужно было прилагать усилий — достаточно было паре нужных людей шепнуть в курилках, что «скрипачка сама прыгнула в машину» и что «Универсам теперь донашивает за Чайниками».
Спустя неделю Алиса впервые нашла в себе силы пойти на занятия. Она надела закрытый свитер, скрывая следы своей трагедии, и взяла футляр со скрипкой. Ей казалось, что музыка излечит её.
Но как только она переступила порог школы, пространство вокруг неё начало меняться. Группки девчонок при её появлении резко замолкали, провожая её косыми, брезгливыми взглядами. Парни-старшеклассники, которые раньше робели перед «невестой Марата», теперь смотрели на неё с сальной, липкой усмешкой. Кто-то в спину отчетливо бросил слово, от которого у Алисы похолодели пальцы.
Она вошла в класс и увидела свою подругу Юлю.
— Юль, привет! — Алиса попыталась улыбнуться. — Ты не представляешь, через что я прошла...
Юля резко отдернула свой стул, будто Алиса была прокаженной. Её лицо было перекошено брезгливостью.
— Отойди от меня, — отрезала Юля так громко, что все обернулись.
— Юль, ты чего? — Алиса замерла.
— Случилось то, что весь город знает, какая ты подстилка! — выкрикнула Юля. — Думала, скроешь? Яким всем рассказал, как ты его умоляла... Отойди от меня, шлюха! Мне репутация дороже, чем общение с такой, как ты!
Мир Алисы рухнул во второй раз. Оглушительный звон в ушах заглушил голоса. Она не помнила, как выбежала из школы, как неслась домой, прижимая скрипку к груди.
Дома её ждал другой ад.
Отец Алисы, тихий и измученный человек, пытался хоть как-то помочь. Он приносил ей чай, садился на край кровати и молча гладил её по руке. Он понимал, что произошло нечто страшное, и его сердце обливалось кровью за дочь.
— Доченька, поешь хоть немного... Всё пройдет, время лечит, — шептал он.
Но мать... Мать была воспитана в жестких рамках советской морали, где «честь семьи» была важнее самой жизни. Она не верила в насилие. Она верила в «распущенность».
— Опозорила! На всю Казань опозорила! — кричала она на кухне, так что стены дрожали. — Со своим бандитом связалась, теперь по рукам пошла! Люди в глаза плюют, а мне на работу идти! Сама виновата, юбку короче надо было надевать!
— Перестань! — кричал в ответ отец. — Ей больно, она же ребенок еще!
— Ребенок? У этого «ребенка» совести нет! Распущенная, вся в отца своего бесхребетного!
Алиса закрывала уши подушкой, чтобы не слышать этой ядовитой ругани. Из-за вечных скандалов она оставалась одна в своей комнате. Она перестала есть, перестала пить. Свет в её глазах потух. Она часами смотрела в стену, чувствуя себя грязной со всех сторон: для школы она была «шлюхой», для матери — «позором», а для себя — сломанной вещью.
Она проживала этот кошмар в полной изоляции, медленно увядая в четырех стенах, пока её скрипка сиротливо пылилась в углу.