«Ритмы Казанских крыш» | Марат

Дорога до колонии заняла почти сутки. Алиса ехала на перекладных, в холодном автобусе с треснутыми стёклами и вечно заедающей дверью. Люди вокруг менялись, как декорации: усталые женщины с узлами, молчаливые мужчины с потухшими глазами, солдаты, спящие сидя. Она старалась ни с кем не встречаться взглядом, прижимала к себе сумку с передачкой — чай, печенье, тёплые носки и, самое главное, аккуратно перевязанная лентой пачка новых писем.
Родителям она сказала, что едет на выездной конкурс в другой город. Даже почти не запнулась. Врать становилось всё легче, словно внутри появился отдельный отсек, где ложь не соприкасалась с чувством вины. Совесть почти не грызла — всё её сердце было там, за высоким забором с вышками и прожекторами. Там, где её ждали.
Она думала о нём всю дорогу. О том, как он будет выглядеть сейчас. О том, узнает ли он её сразу. О том, не покажется ли она ему слишком городской, слишком чистой, слишком свободной для этого места.
Когда автобус остановился у КПП, мир будто сузился. Металл, бетон, крики команд, запах дешёвого табака и чего-то кислого, застоявшегося. Проверки, очереди, резкие вопросы. Алиса отвечала машинально, словно играла давно выученную партию.
Когда её наконец пустили в комнату для краткосрочных свиданий, она едва не расплакалась от запаха. Этот тяжёлый, казённый дух зоны — смесь хлорки, пота и безнадёжности — ударил в горло. Она села на жёсткий стул и сцепила пальцы, чтобы не дрожали руки.
Марат вошёл в сопровождении конвоира.
За эти месяцы он изменился сильнее, чем она ожидала. Подстриженный почти под ноль, похудевший, с резко обозначившимися скулами. Его плечи казались напряжёнными, словно он всё время был готов к удару. Взгляд стал тяжелее, взрослее, будто каждый день здесь снимал с него слой прежней беззаботности.
Но когда он увидел её через мутное стекло перегородки, лицо на мгновение смягчилось. В уголках глаз мелькнуло что-то прежнее — тот самый Марат из дворов Универсама, смеющийся, дерзкий, живой.
— Приехала всё-таки… — сказал он тихо и прижал ладонь к стеклу.
Алиса тут же приставила свою ладонь с другой стороны. Стекло было холодным. Между ними — всего несколько сантиметров, но этот барьер казался непреодолимым, почти вечным.
— Я не могла не приехать, Марат, — заговорила она быстро, захлёбываясь словами, боясь не успеть. — Я играла на концерте на прошлой неделе. Закрыла глаза и представляла, что ты в зале. Что ты сидишь в третьем ряду, как всегда, и смотришь, не мигая. Все говорили, что я превзошла себя…
Она улыбнулась сквозь волнение.
— А я просто играла для тебя.
Марат слушал, жадно ловя каждое слово, каждый жест, каждое движение её губ. Для него её голос был единственной связью с нормальным миром — там, где нет конвоя, проверок, подъёма по команде и холодной баланды.
— Ты береги себя там, скрипачка, — глухо сказал он. — Тут слухи ходят… Яким совсем берега попутал, в центр лезет. Вова присматривает за тобой?
— Присматривает, — Алиса грустно улыбнулась. — Пацаны меня «невестой» зовут. Даже старшие здороваются.
Она замялась, потом добавила тише:
— Марат, мне плевать на Якима. Ты только держись. Не лезь в драки, прошу тебя.
Он на секунду отвёл взгляд. В этом движении было слишком много понимания.
— Тут по-другому нельзя, Алиса, — сказал он наконец. — Но я помню, что обещал.
Он снова посмотрел на неё — внимательно, будто хотел запомнить каждую черту.
— Я выйду. И мы уедем. Подальше от всех этих районов, коробок и Чайников. Ты будешь играть в большом театре, в длинном платье, а я… — он усмехнулся уголком губ, — я просто буду рядом. И этого мне хватит.
Время истекало слишком быстро. Конвоир загремел ключами, подавая знак.
— Я люблю тебя! — выкрикнула Алиса, когда его уже начали уводить.
Марат обернулся. Его губы беззвучно произнесли:
Я тебя тоже.
Когда дверь за ним закрылась, Алиса ещё долго сидела, прижимая ладонь к стеклу, которое уже ничего не отражало. Она знала: эта любовь делает её сильнее и слабее одновременно. И всё равно была готова пройти ради неё ещё не одну такую дорогу.