1
Дом номер двенадцать по площади Гриммо всегда пах одинаково: старой сухой пылью, благородным разложением и невысказанными проклятиями, которые, казалось, впитались в сами обои. Сириус Орион Блэк, которому едва исполнилось десять лет, ненавидел этот запах каждой клеточкой своего тела. Для него это был запах несвободы. Он ненавидел тяжелые бархатные шторы, которые никогда не пропускали солнечный свет, оставляя комнаты в вечном удушливом полумраке, и ненавидел портреты предков. Эти покойники в золоченых рамах вели себя бесцеремонно: они следили за каждым его шагом, осуждающе поджимали губы и шептались за спиной, если он шел слишком быстро или забывал поклониться портрету прапрадедушки.
Сегодняшний вечер обещал быть особенно невыносимым. Семейный ужин в честь возвращения Ориона из долгой и, несомненно, очень «важной» поездки в Министерство магии. В доме царила атмосфера военной диктатуры. Вальбурга, затянутая в глухое черное платье с таким высоким и жестким воротником, что казалось, он вот-вот перережет ей горло, лично инспектировала столовую, проверяя, идеально ли лежат столовые приборы.
- Чистота во всем, Сириус, - чеканила она, проходя мимо старшего сына. Она даже не удостоила его взглядом, её глаза были прикованы к серебряной супнице. - Чистота в крови, чистота в мыслях и идеальная чистота в манерах. Регулус уже внизу. Он выглядит достойно, как и подобает наследнику нашего рода. Почему твоя мантия помята на левом плече? Ты снова валялся на полу с теми глупыми картинками?
Сириус открыл было рот, чтобы ответить, что мантия - это душный мешок, в котором невозможно дышать, а «картинки» - это чертежи магловских двигателей, которые он нашел в выброшенной газете. Но вовремя замолчал. Он знал правила этой игры: за любым честным ответом последует либо резкая пощечина, от которой в ушах будет звенеть до утра, либо томительная, многочасовая лекция о величии и чистоте рода Блэков.
Когда они, наконец, вошли в столовую, там уже сидел Регулус - младший брат, маленький, бледный и идеально прямой. Он сидел так неподвижно, будто его примотали к стулу невидимыми веревками. Напротив него возвышался Орион - холодный, надменный и далекий, как мраморная статуя в саду. Но самое странное было не это. Главное место - массивный резной стул по правую руку от Вальбурги - всё еще пустовало. Сириус нахмурился. Мать никогда не позволяла начинать ужин, если кто-то опаздывал, и обычно «пустых мест» в их расписании не существовало.
И тут входная дверь внизу содрогнулась от удара, а через мгновение дверь в столовую буквально распахнулась настежь.
Если бы в этот момент в чинную столовую Блэков влетел разъяренный гиппогриф, шок присутствующих был бы меньше. Сириус почувствовал, как у него медленно отвисает челюсть, а Регулус издал тихий, едва слышный звук, похожий на писк.
Кассиопея Блэк вошла не идя, а почти ввалилась в комнату. Она небрежно закинула на плечо небольшую кожаную сумку, которая была буквально усеяна странными значками, какими-то металлическими кольцами и булавками. На ней не было мантии.
На ней не было даже платья, которое хоть отдаленно соответствовало бы дресс-коду «самого благородного и древнего семейства».
Сириус не мог оторвать глаз. На его тёте - женщине, которая была точной копией его матери - был надет серый укороченный худи. «Кроп-топ», как он позже узнает от магловских сверстников. Ткань едва доходила до её ребер, беззастенчиво открывая полоску бледной кожи на животе при каждом движении. На голове Кассиопеи красовалась черная кепка, из которой торчали небольшие дьявольские рожки. Но самым шокирующим были волосы: из-под кепки выбивались пряди ярко-розового, почти неонового цвета, которые в свете магических свечей казались живым пламенем. Поверх широких темных штанов-труб, которые скрывали форму ног, свисали тяжелые серебряные цепи. Они звякнули с таким вызывающим, металлическим звуком, что портреты на стенах синхронно ахнули.
- Простите за опоздание, сестрица, - Кассиопея лучезарно улыбнулась, полностью игнорируя то, как лицо Вальбурги начало стремительно приобретать оттенок переспелой сливы. - Застряла в центре. Там, знаете ли, в последнее время столько всего интересного происходит, если хоть раз выйти из своей душной кареты и просто пройтись по тротуару ногами. Кстати, сестрёнка... Мне окончательно надоело жить в магл-Лондоне, там стало слишком шумно даже для меня. Поэтому я теперь живу тут, в своей старой комнате. Надеюсь, ты не успела устроить там склад для своих антикварных пылесборников?
- Кассиопея... - голос Вальбурги был похож на скрежет ржавого ножа по могильному камню. Она медленно поднялась со своего места, и её пальцы так сильно впились в край стола, что костяшки побелели. - Что. На. Тебе. Надето? И как ты смеешь заходить в этот дом в таком виде?
- О, это? - Кассиопея крутанулась на месте, заставляя цепи на поясе танцевать. - Это называется «стиль», дорогая Валли. Это когда ты носишь то, что хочешь, а не то, что велит тебе гобелен пятисотлетней давности. Попробуй как-нибудь на досуге, может, и морщины на лбу разгладятся.
Она бесцеремонно отодвинула тяжелый дубовый стул - тот самый, пустующий - и плюхнулась на него, сразу же закинув ногу на ногу. Её массивный ботинок на огромной тракторной платформе опасно качнулся в паре дюймов от бесценного фарфорового сервиза.
- О, Сири, Регги! Привет, мелюзга, - она весело подмигнула мальчикам, и Сириус увидел, что её глаза, в отличие от материнских, искрятся неподдельным, почти детским озорством. - Нравится прикид? - Она игриво щелкнула по одной из цепей, и та отозвалась мелодичным звоном.
Сириус не выдержал и коротко, отчаянно кивнул. В его груди что-то затрепетало. Это был восторг. Настоящий, чистый восторг. Регулус же выглядел так, будто находился на грани обморока, в его глазах застыла смесь первобытного ужаса и жгучего, запретного восхищения.
- Ты позоришь нашу фамилию, Кассиопея, - прошипел Орион, подавая голос впервые за вечер. Его лицо оставалось маской, но в глазах горела холодная ярость. - Мы терпим твое присутствие в этом городе и в этом доме только из уважения к памяти отца Вальпруги и моего троюродного (допустим) дяди и юридическим тонкостям его завещания. Но это... это магловское тряпье... Это плевок в лицо предкам.
- Это магловское тряпье, Орион, гораздо удобнее и чище ваших саванов, в которых вы заживо себя хороните, - Кассиопея ни на секунду не смутилась. Напротив, она выглядела так, будто наслаждалась каждым мгновением этого скандала.
Она полезла в свою странную сумку и достала оттуда наушники - огромные, белые, с мягкими амбушюрами. Не обращая внимания на застывших от шока родственников, она повесила их себе на шею, словно какое-то футуристическое ожерелье.
- И вообще, - добавила она, беря в руки серебряную вилку и вертя её между пальцами, - разве магия не в крови, о которой вы так любите орать на каждом углу? Моя кровь так же чиста, как ваша. Те же гены, то же древо. Просто моя кровь не такая застоявшаяся и протухшая от скуки. Она еще умеет кипеть.
Ужин, который должен был стать торжеством семейного единения, окончательно превратился в поле психологической битвы. Вальбурга, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, начала свою обычную тираду о превосходстве волшебников. Она вещала о том, что скоро наступит новое время, великое время, когда «грязь» будет окончательно вычищена из магической Британии, и истинные лорды займут свои законные места.
Кассиопея в это время вела себя вызывающе. Она демонстративно ковырялась в тарелке с изысканным рагу, выбирая только кусочки моркови, и постоянно подмигивала Сириусу, когда тот поднимал на неё глаза. Каждый раз, когда Вальбурга с придыханием произносила слово «традиции» или «священный долг», Кассиопея делала огромный глоток тыквенного сока и сглатывала его так громко и некультурно, что это звучало как прямое оскорбление всей династии Блэков.
- Сириус, - внезапно негромко произнесла она, воспользовавшись моментом, когда мать увлеклась особенно яростным спором с мужем о политике Министерства. - А ты знал, что у маглов в Лондоне есть такая музыка, от которой буквально дрожат стены? Никаких заунывных арф, никаких скрипок и лютней. Только тяжелые гитары, барабаны, похожие на гром, и крик, в котором больше магии, чем во всех ваших учебниках по заклинаниям. Тебе бы очень понравилось, клянусь.
- Я... я очень хочу послушать, - шепотом ответил Сириус. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в самом горле, мешая дышать. Ему казалось, что Кассиопея сейчас открывает перед ним дверь в другой мир, о существовании которого он только догадывался.
- Кассиопея, замолчи немедленно! - Вальбурга сорвалась на визг, её голос сорвался на высокую ноту. - Ты не будешь развращать моих сыновей своими безумными, грязными идеями! Ты живешь в этом доме исключительно на моих условиях, и мое терпение не безгранично. Завтра же утром ты сожжешь эти позорные лохмотья и наденешь подобающий наряд, соответствующий статусу леди дома Блэк. Иначе я лично вышвырну тебя на улицу к твоим магловским друзьям!
Кассиопея медленно, с достоинством поднялась со своего места. Она была абсолютно одного роста с сестрой. Если бы не розовые волосы и кепка с рожками, они могли бы быть зеркальным отражением друг друга.
Но там, где у Вальбурги в глазах пылал темный фанатизм и застарелая ненависть, у Кассиопеи горел огонь свободы и жизни. Свет магических свечей, отражаясь в металлических кольцах на её кепке, создавал вокруг её головы подобие колючего нимба.
- Ты можешь попытаться, Валли, - тихо, но так отчетливо, что звук разнесся по всей столовой, произнесла она. - Ты можешь даже выжечь моё имя с этого чертова гобелена в коридоре, если тебе от этого станет легче спать. Ты можешь запереть меня в подвале или лишить обеда. Но ты никогда, слышишь? Никогда не сможешь выжечь правду. Мир за стенами этого склепа меняется. Он дышит, он кричит, он несется вперед. А твои сыновья... они живые люди, Вальбурга. Они не хотят быть просто безмолвными экспонатами в твоем музее восковых фигур.
Она резко развернулась на каблуках своих огромных ботинок. Цепи на её штанах снова звякнули, разбивая вдребезги ту тяжелую, удушающую тишину, которая воцарилась в столовой.
- Сириус, Регги, спокойной ночи. Приятных снов о чем-нибудь действительно важном, - она бросила быстрый взгляд на мальчиков. - И помните: если вам когда-нибудь станет слишком тесно в ваших шелковых мантиях и колючих воротничках - вы знаете, где находится моя комната. Она на самом верху, там, где больше всего пыли и свободы. У меня всегда припасена пара лишних худи.
Она вышла из столовой, не оглядываясь. Дверь за ней закрылась с глухим стуком, оставив после себя в комнате странный, совершенно неуместный здесь аромат: смесь дорогого парфюма, свободы и дешевой фруктовой жевательной резинки, которую она, видимо, жевала весь вечер.
Вальбурга сидела неподвижно, её пальцы все еще были вцепились в скатерть так сильно, что на дорогой ткани остались глубокие заломы. Её дыхание было частым и неровным.
- Она просто сумасшедшая... Совершенно сумасшедшая, - едва слышно пробормотал Регулус, уткнувшись взглядом в свою тарелку с остывшим рагу. Казалось, он пытался убедить в этом самого себя.
Но Сириус не смотрел на брата. И не смотрел на мать. Его взгляд был прикован к закрытой двери, через которую только что ушла его тётя. Впервые за все десять лет своей жизни он почувствовал, что этот огромный, мрачный дом на площади Гриммо - это не просто тюрьма, из которой нет выхода. Потому что теперь в одной из комнат, за заваленной старым хламом дверью, жила настоящая женщина с розовыми волосами. Женщина, которая не боялась носить рога на голове, дерзить самой Вальбурге Блэк и открыто смеяться в лицо самой смерти.
Той ночью Сириус долго не мог заснуть. Он лежал под тяжелым балдахином своей кровати, глядя в темноту, и представлял себе мир, где нет бесконечных правил и запретов. Мир, где можно носить широкие штаны с цепями, красить волосы в любой цвет и слушать музыку, от которой дрожат стены и закладывает уши.
Он еще не знал, что пройдет всего несколько лет, и он сам станет главным бунтарем Хогвартса, вызывая ярость учителей и восхищение друзей. Он еще не знал, какая судьба ждет его и его брата. Но он точно знал одно: с этого вечера он больше никогда не будет смотреть на свою мать и на этот дом так, как раньше.
Потому что теперь у него была Кассиопея. Яркая, звенящая цепями дыра в их идеальном, удушающем и безнадежно устаревшем семейном гобелене.