12
Это случилось через три недели после переезда в новый дом. Я проснулась в плохом настроении — гормоны делали своё дело. Всё раздражало: холодный пол, пустая кружка из-под чая на столе, и особенно — спокойное, почти медитативное состояние Майкла, который сидел у окна с блокнотом и что-то тихо напевал.
— Ты мог бы помочь мне с дровами, — сказала я резче, чем хотела.
Он поднял голову, удивлённо моргнул.
— Солнышко, я уже принёс дрова. Вчера вечером. Три поленницы.
— А воды? Воды нет!
— Софи, — он отложил блокнот и встал, — я принёс воду в шесть утра, пока ты спала. Два ведра. Они стоят у печи.
Я посмотрела туда и почувствовала себя дурой. Вёдра действительно стояли. Полные, с деревянными крышками, чтобы не расплёскивались.
— А... а еду ты купил?
— Какую еду, зайчик? — его голос стал тише, осторожнее. — Мы живём в лесу. Алексей привезёт продукты завтра. Ты сама просила не заказывать ничего раньше.
— Всё не так! — выпалила я, хотя сама не понимала, что именно «не так». — Ты сидишь целыми днями со своим блокнотом, напеваешь, а я... я не могу даже нормально пошевелиться, потому что этот ребёнок меня выматывает!
Майкл замер. В его глазах мелькнула боль — быстрая, как удар хлыста.
— Я сижу с блокнотом, потому что пишу колыбельную, — сказал он очень тихо. — Для него. И для тебя. Чтобы ты слышала что-то кроме страха и усталости.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Он выглядел таким... растерянным. Обиженным. Как мальчик, которого отругали ни за что.
— Майкл, я...
— Всё в порядке, — он взял куртку с вешалки. — Я схожу к колодцу. Принесу ещё воды. Тебе нужно пить.
— Не нужно! Там же два ведра!
— Я принесу, — повторил он и вышел, тихо закрыв за собой дверь.
Я осталась одна. Села на кровать и разрыдалась. Гормоны, обида на себя, глупая злость — всё смешалось в один солёный комок.
Зачем я это сказала? Зачем накричала на единственного человека, который любит меня такой, какая я есть?
Я вытерла слёзы, накинула его свитер и вышла на крыльцо. Майкл стоял у колодца, опершись руками о сруб, и смотрел на лес. Он не обернулся, когда я подошла.
— Я дура, — сказала я. — Полная дура.
Он молчал.
— Майкл, прости меня, пожалуйста. Я не имела в виду ни одного слова. Это не ты... это я. Я боюсь, я устала, я не высыпаюсь, и мне кажется, что я ничего не умею, даже готовить нормальный завтрак.
Он медленно повернулся. Его глаза были красными — неужели он тоже плакал?
— Ты готовишь лучший завтрак в мире, — сказал он хрипло. — Ты вообще всё делаешь лучше всех. Просто иногда забываешь об этом.
Я шагнула к нему и уткнулась лицом в его грудь.
— Я не хотела тебя обидеть.
— Я знаю, солнышко, — он обнял меня, положил подбородок на мою макушку. — Я знаю. Ты просто устала. А я слишком много думаю о своей музыке и слишком мало — о тебе.
— Неправда, — прошептала я. — Ты думаешь обо мне каждую секунду. Я просто слепая и злая.
— Ты не злая, — он отстранился и взял моё лицо в ладони. — Ты беременная. Это разные вещи. И знаешь что?
— Что?
— Ты самая красивая, когда злишься. Щёки краснеют, глаза горят... я влюбляюсь в тебя каждый раз заново.
Я шлёпнула его по груди без всякой силы.
— Не говори глупостей.
— Это не глупости, — он улыбнулся. — Это правда. Я люблю тебя даже злой. Даже уставшей. Даже когда ты кричишь на меня из-за вёдер, которые я уже принёс.
Я хихикнула сквозь слёзы.
— Ты ненормальный.
— Только ради тебя, зайчик.
Он поцеловал меня в лоб, потом в нос, потом в губы — коротко, но так тепло, что весь вчерашний холод внутри растаял.
— Давай вернёмся в дом? — предложил он. — Я сделаю тебе чай с мёдом. И спою то, что написал сегодня. Если хочешь.
— Хочу, — ответила я. — Очень хочу.
Мы пошли обратно, держась за руки. Снег хрустел под ногами, и в этом звуке было что-то успокаивающее.
— Майкл?
— Мм?
— Ты правда простил меня?
Он остановился, повернулся ко мне и посмотрел так серьёзно, что я снова захотела плакать.
— Мне не за что тебя прощать, солнышко. Ты ничего плохого не сделала. Ты просто человек. А я люблю людей. Особенно одного.
Я прижалась к его плечу, и мы вошли в дом. Печь ещё дышала теплом, за окном падал снег, а на столе уже стояла моя любимая кружка — с треснувшей ручкой, которую он починил клеем.
— Ты починил кружку, — удивилась я.
— Ты любишь эту кружку, — ответил он как само собой разумеющееся. — А я люблю тебя. Значит, я люблю и кружку.
Я села на старый диван, укуталась в плед, и он запел. Ту самую колыбельную — тихую, как снегопад, тёплую, как его руки на моём животе.
И я поняла, что мы поссорились только для того, чтобы помириться. Чтобы вспомнить, как это важно — говорить друг другу «прости» и «я тебя люблю». Чтобы маленькая буря внутри уступила место тишине.
Той самой Тишине, ради которой мы всё это затеяли.
---
Вечером мы лежали на кровати, и Майкл гладил мой живот, напевая ту самую мелодию.
— Знаешь, — сказала я, — я, кажется, поняла, почему мы поссорились.
— Почему?
— Потому что я боялась, что ты перестанешь меня замечать. Когда родится ребёнок.
Он отнял руку от моего живота и посмотрел мне в глаза.
— Софи, — сказал он очень серьёзно, — я никогда не перестану тебя замечать. Ты — причина, по которой я вообще проснулся однажды утром и решил, что жизнь имеет смысл. Ребёнок — это наше продолжение. Но ты — моё начало. И моё всегда.
— Даже когда я кричу на тебя из-за воды?
— Особенно когда кричишь, — он улыбнулся. — Это напоминает мне, что ты живая. Что ты рядом. Что я не сплю.
Я придвинулась ближе и уткнулась носом ему в шею.
— Ты слишком хороший для меня.
— Это ты слишком хорошая для меня, — возразил он. — Но мы оба слишком хорошие для этого мира. Поэтому мы здесь. В Тишине. Вдвоём. И скоро нас будет трое.
Он поцеловал меня в висок, и я закрыла глаза.
Ссора забылась. Осталась только любовь — тёплая, как печь, тихая, как снег, вечная, как этот лес.