ОКЛИК

Сознание возвращалось обрывками. Как будто кто-то рвал туманную пелену, а она снова срасталась, густая и липкая. Первым пришло ощущение тяжести. Не в голове, а во всём теле. Будто меня сплющили катком. Потом — тепло. Ненормальное, влажное, исходящее снизу. И запах. Резкий, сладковатый запах алкоголя, смешанный с чем-то ещё… знакомым и чужим одновременно. Потом и духами Светы, её дорогими, цветочными духами, которые теперь пахли грехом.

Я открыла глаза. Передо мной плыл потолок, чёрный, с мерцающими встроенными звёздами. Не мой потолок. Где я?

Поворот головы вызвал приступ тошноты. Вино, три бокала… я помню, как оно жгло горло. Помню, как Света говорила что-то быстрое, нервное, наливая снова и снова. Как её лицо, всегда такое открытое, стало каким-то острым, чужим.

И тогда я почувствовала. Ощущение между ног. Тепло, влажность, пульсация. Непривычная, смутная пустота и… болезненная чувствительность. Я медленно опустила взгляд.

Я лежала на чёрном кожаном диване. Моё платье было спущено до пояса, чашечки лифчика расстёгнуты. Тело было обнажено до низа живота. И ниже… там не было ткани. Я была голая ниже пояса. Ноги раздвинуты, бессильно развалены.

В голове что-то щёлкнуло, и в неё ворвался шквал образов. Её руки, удерживающие мои запястья. Её губы на моей шее, груди. Горячие, влажные, настойчивые. А потом… потом этот пронзительный, интимный контакт там, в самом сокровенном месте. Язык. Нежность, переходящая в яростное, требовательное владение. Мои собственные стоны, которые вырывались помимо моей воли из пьяного, онемевшего тела. Пик, резкий и оглушительный, от которого сводило живот и темнело в глазах.

Это не было сном.

Это произошло.

Со мной. Со Светой.

Меня вырвало. Не физически. Внутренне. Всё существо содрогнулось от одного осознания. Я зажмурилась, пытаясь отключиться, снова уйти в тот пьяный туман. Но тело помнило. Каждый поцелуй, каждый касание. И оно отзывалось на эти воспоминания предательской дрожью и остатками того самого дикого, чужого удовольствия.

Я хотела сдвинуться, закрыться, но мышцы не слушались. Я была как тряпичная кукла. И тут я услышала её шаги. Лёгкие, быстрые. Она подошла к дивану и села на край. Я почувствовала, как диван прогнулся. Не открывая глаз, я знала, что она смотрит на меня.

Потом услышала шуршание бумажной салфетки. Резкий, отрывистый звук. Она вытирала губы. Стирала следы меня. От этой мысли стало ещё хуже.

Затем её пальцы коснулись моего виска. Я вздрогнула всем телом.
—Анечка, — её голос был хриплым, странно глухим. — Ты проснулась?

Я не ответила. Не могла. Я пыталась понять, где грань между пьяным кошмаром и реальностью. Но реальность была слишком осязаемой: липкая кожа, холодный воздух на обнажённых бёдрах, её пристальный взгляд.

Она наклонилась. Я почувствовала её дыхание на своём лице — запах вина и мятной жвачки, которую она, видимо, пожевала. Её губы коснулись моих. Мягко, почти нежно, но с каким-то неуёмным, жадным давлением. Я лежала неподвижно, губы были холодными и неотзывчивыми.

Она не остановилась. Её поцелуй стал настойчивее. Язык попытался проникнуть между моих сжатых губ. Я отвернула голову, уткнувшись лицом в кожу дивана, которая пахла пылью и чужим потом.
—Не надо, — прошептала я, и мой голос прозвучал сипло, чужим.
—Не бойся, — она прошептала в ответ, и её губы прижались к моей щеке, потом поползли к уху. — Я просто… я так долго хотела это сделать. Ты не представляешь, как долго.

Её рука скользнула по моему плечу, вниз, к обнажённой груди. Пальцы обвили сосок, сжали его. Больно и приятно одновременно. Тело, предательское, отозвалось мурашками. Я застонала — не от удовольствия, а от отчаяния и стыда.
—Света, остановись, — я попыталась оттолкнуть её, но моя рука была слабой, безвольной. — Пожалуйста.
—Я не могу, — её шепот стал горячим, прерывистым прямо в моём ухе. — Ты вся такая… ты моя. Я люблю тебя, Аня. Люблю. Я делала всё для тебя, только для тебя. А ты… ты думаешь о нём. О каком-то корейце.

Её слова были полны такой боли и ревности, что от них похолодело внутри. Любит. Она любит меня. Так. Не как подруга. И всё, что было до этого — подарки, забота, смех — оказалось не просто дружбой. Это была охота. И я была добычей, которая даже не подозревала, что за ней следят.

— Я не знала… — выдохнула я.
—Теперь знаешь, — она сказала, и в голосе прозвучала странная, почти торжествующая нота.

Её губы снова нашли мои, заглушая любой протест. А рука поползла вниз, по моему животу, который сжался от страха. Её пальцы, уверенные и властные, скользнули ниже, туда, где кожа была ещё чувствительной, влажной от того, что она сделала раньше.

Я замерла. Мозг кричал «нет». А тело, разбуженное алкоголем и её настойчивыми ласками, отзывалось. Это было самое страшное. Это предательство собственной плоти. Она нашла ту самую точку, что уже знала, и принялась стимулировать её с упорством, граничащим с жестокостью. Не для моего удовольствия. Для того, чтобы снова заставить меня кричать. Чтобы доказать свою власть.

— Видишь? — она шептала, её дыхание учащалось. — Ты и для меня можешь так. Ты можешь. Только для меня.

Слёзы текли у меня из глаз, смешиваясь с её слюной на моих губах. Я пыталась вырваться, но она была сильнее, трезвее, одержимее. Она прижала меня к дивану всем своим весом, одной рукой продолжая свои действия внизу, а другой держа моё лицо, чтобы я не могла отвернуться от её поцелуев.

Внутри меня нарастало что-то чужое, тёмное и неизбежное. Это был не оргазм. Это была капитуляция. Капитуляция тела, которое не принадлежало мне в этот момент. Спазм прокатился по мне, вырывая из горла короткий, сдавленный стон, больше похожий на рыдание.

Она почувствовала это и засмеялась. Злорадно, тихо.
—Вот видишь.

Она отстранилась. Встала с дивана. Я лежала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как её семя, её влага, её контроль растекаются по моим внутренностям. Я была осквернена. Не только телом. Душой. Той самой дружбой, которая казалась единственным светлым пятном.

Она взяла мои трусы с пола и небрежно бросила их мне на живот.
—Одевайся. Пора ехать.

Её голос был обычным, почти деловым. Как будто ничего не произошло. Как будто она не изнасиловала свою лучшую подругу, воспользовавшись её пьяным беспамятством и доверием.

Я молча, механически, с трудом управляя онемевшими пальцами, натянула трусы, подтянула платье. Не смотрела на неё. Не могла.

Она подошла к двери, достала из кармана ключ, повернула его. Щелчок прозвучал как освобождение и приговор одновременно.

— Пойдём, — сказала она, уже стоя в дверном проёме. — Такси ждёт.

Я поднялась. Ноги подкашивались. Я сделала шаг, и между бёдер всё горело и ныло. Физическое напоминание. Навсегда.

Я вышла из той комнаты, из того липкого, пахнущего грехом и предательством ада. Я села в такси рядом с ней, та, кого я считала спасением. И поняла, что спасения нет. Есть только разные круги ада. Из одного я сбежала, когда ушла от матери. В другой затянул меня Минхо своим опасным предложением. А в этот, самый страшный, меня привела та, кому я верила больше всех.

Я смотрела в тёмное окно такси. В отражении было моё лицо — бледное, с размазанной тушью, с пустыми глазами. И её рука, лежащая на моём колене, властная и собственническая.

Я не знала, что будет дальше. Знало только одно: та Аня, которая доверяла, которая начинала учиться снова дышать, — умерла сегодня ночью в вип-комнате клуба «Метро». А то, что осталось, было просто оболочкой. Пустой, холодной и знающей одну ужасную правду: самые глубокие раны наносят те, кого ты подпустил ближе всего.