ОКЛИК

Дверь в туалетную кабинку захлопнулась с таким грохотом, что звон пошёл по костям. Я повернула засов - тупой, железный щелчок, отрезавший меня от мира. От неё. От той, что сидит там, в нашей, в её комнате, и думает о том, чтобы улететь на другой край земли. К нему.

Я прислонилась лбом к холодной, глянцевой двери. Дышать не получалось. В груди было тесно от чего-то огромного, горячего и колючего, что рвалось наружу рыком, криком, воплем. Но из горла вырывался только хриплый, беззвучный стон.

«Корея. Поможет. Жить».

Каждое слово - как нож. Как плевок в душу. Всё, что я делала. Всё, что дарила. Всё время, силы, деньги, выброшенные на то, чтобы она улыбнулась, чтобы её глаза перестали быть пустыми. Я была рядом. Я! Не какой-то парень с плаката, которого она даже по-настоящему не знает! Я мыла с ней полы в этой конуре, я слушала её ночные кошмары, я покупала ей еду, одежду, телефон, чёрт возьми! Я втерлась в её жизнь, как моль в шерсть, стала ей нужной. Стала единственной. А она... она думает о переезде.

Потому что он сказал «приезжай». Потому что он пел ей в уши свои грустные песни. Потому что он - мужчина. Знаменитый, недосягаемый, правильный.

А я - неправильная.

Слёзы хлынули внезапно, горячие и ядовитые. Я закусила кулак, чтобы не завыть. Потом рванулась к раковине. Ледяная вода. Я с силой шлёпала её себе в лицо, в глаза, пытаясь смыть это предательство, эту боль, эту правду, которую я так долго прятала даже от себя.

Но вода не смывала. Она только проясняла. Картина вставала перед глазами с пугающей, постыдной ясностью.

Я люблю её.

Не как подругу. Не как сестру. Я люблю её так, как должна бы любить какого-нибудь мальчика из универа. Я хочу её запах - дешёвый шампунь и стиральный порошок. Хочу её тихий голос, который говорит мне «спасибо». Хочу её хрупкие запястья, её прядь волос, которая всегда выбивается. Хочу её улыбку, редкую и такую настоящую, что от неё перехватывает дух. Хочу быть тем, кто защитит её от всей этой грязи, от её матери, от нищеты, от неё самой.

И всё, что я делала - все подарки, все разговоры до трёх ночь, все попытки втащить её в свою яркую, денежную жизнь - было не просто щедростью. Это был брачный танец. Немой, неумелый, отчаянный крик: «Посмотри на меня! Выбери меня! Я здесь! Я реальная!»

А она смотрела сквозь меня. На него.

Ревность впилась в горло острыми когтями. Не зелёная, а чёрная, как смола. Я ненавидела его. Его спокойные глаза на фотографиях, его голос в песнях, его дерзкое предложение, перечеркнувшее все мои месяцы труда. Он взял и просто предложил ей другой мир. Как король. А я тут, в туалете общаги, корчилась от бессилия.

Я вытерла лицо бумажным полотенцем, размазав тушь по щекам. В зеркале смотрело на меня чужое лицо - размалёванное, перекошенное болью и злостью. Не Света, жизнерадостная и немного глупая дочка богатых родителей. А кто-то другой. Отчаявшийся. Опасный.

Нет. Так нельзя. Я всё испорчу. Если я сейчас выйду и начну кричать, она испугается. Оторвётся. Потеряю её навсегда.

Нужно... нужно вернуть всё назад. Извиниться. Сгладить. Замазать эту трещину. И сделать что-то. Что-то такое, что привяжет её ко мне сильнее, чем его слова. Что-то, что заставит её ощутить меня, а не просто видеть.

План родился мгновенно, грязный и чёткий, как лезвие. Не мысль. Инстинкт хищника, загнанного в угол.

Я нанесла новый слой помады, поправила волосы. Маска снова на месте. Только глаза горели слишком ярко.

Я вернулась в комнату. Она сидела на кровати, вся сжавшаяся, жалкая. Моё сердце ёкнуло от ненавистной нежности к ней. Я извинилась. Слова лились сами, гладкие и фальшивые. «Прости, я просто переволновалась за тебя». «Это же такая ответственность». Враньё. Сплошное враньё.

И потом я предложила клуб. Вип.
-Надо отдохнуть, развеяться, - говорила я, уже таща её за руку. - Ты слишком много думаешь. Это тебя сожрёт.

Она сопротивлялась слабо, как во сне. Она была в шоке от его сообщения, от моей истерики. Она была податливой. Идеальной.

Клуб «Метро» был моим местом. Папины деньги открывали все двери. Нас провели мимо толчеи и гула, в тихий, отделанный чёрным бархатом и кожей коридор. Вип-комната. Звукоизоляция. Дверь с ключом. Моя личная клетка.

Внутри пахло дорогим табаком, абсентом и влажной тряпкой. Я заказала вино. Лучшее, что было. Аня сидела на диване, скрестив руки, как будто мёрзла. Она выпила первый бокал залпом, как лекарство. Потом второй, медленнее. К третьему её щёки порозовели, взгляд стал мутным, плавающим.

- Я не могу... - она пробормотала, её голос стал густым, вязким. - Голова кружится.
-Ничего, отдохнёшь тут, - сказала я, и мой собственный голос прозвучал странно, будто издалека. Я подлила ей ещё.

Она больше не могла пить. Её веки слипались. Она бормотала что-то невнятное про маму, про общежитие, про его голос. Каждое упоминание о нём вонзалось мне в бок. Но теперь она была здесь. Со мной. Беззащитная.

Когда её дыхание стало глубоким и ровным, я встала. Подошла к двери. Повернула ключ. Щелчок прозвучал громко, как выстрел. Ключ я сунула глубоко в карман джинсов. Теперь она никуда не денется.

Я вернулась к дивану. Села рядом. Смотрела на неё. При свете диодной ленты её медные (уже выцветшие) волосы отливали тусклым металлом. Ресницы лежали тенями на щеках. Губы, чуть приоткрытые, влажные от вина. Она была невероятно красивой. И совершенно не моей.

Я протянула руку. Коснулась её щеки. Кожа была горячей, шелковистой. Она не проснулась, только крякнула во сне. Моё сердце бешено колотилось где-то в горле. Это было неправильно. Я знала. Каждая клетка кричала об этом. Но другая часть, тёмная, отчаявшаяся, шептала: «Ты должна. Иначе потеряешь. Навсегда».

Я наклонилась и поцеловала её. Сначала просто губы. Мягкие, пахнущие вином и чем-то своим, аниным. Она шевельнулась, издала сонный звук. Не сопротивление. Спутанность.

- Свет...? - прошептала она сквозь сон.
-Я здесь, - прошептала я в ответ и снова поцеловала, уже настойчивее, вкладывая в поцелуй всю свою невысказанную боль, тоску, собственничество.

Потом мои губы поползли вниз. По её челюсти. К шее. Я чувствовала под губами пульс, бившийся так же бешено, как мой собственный. Я целовала её впадинку между ключицами, дышал её запахом, опьяняясь им сильнее, чем любым вином. Мои руки дрожали, когда я нашла молнию на её простом ситцевом платье. Медленно, будто разминируя бомбу, я опустила её. Ткань соскользнула с её плеч, обнажив простой хлопковый лифчик, дешёвый, выстиранный до серости.

Она зашевелилась сильнее, её руки слабо оттолкнули мои плечи.
-Что... стой...
Но голос был слабым,пьяным, без понимания. Я прижала её запястья к дивану, несильно, но так, чтобы она почувствовала. И продолжала целовать. Зону декольте. Кожу над чашечкой лифчика. Она задыхалась, её тело напряглось, но не для борьбы. Для чего-то другого. Страха? Любопытства? Я уже не могла думать.

Я расстегнула лифчик. И дальше всё поплыло, как в лихорадочном, грешном сне. Мои поцелуи опускались ниже. Я целовала её живот, дрожащий под губами. Чувствовала, как она вся замирает, как задерживает дыхание. Потом мои пальцы зацепили резинку её простых трусов и стянули их.

Я опустилась на колени на ковёр перед диваном. Вдохнула её запах - чистый, женский, смешанный со сладковатым потом и алкоголем. И прикоснулась губами к самому сокровенному, самому запретному для меня месту. К той части её, которую я хотела сделать только своей.

Она вскрикнула. Коротко, обрывисто. Не крик ужаса. Скорее... шок. Её бедра дёрнулись. Я не останавливалась. Я делала это с отчаянной, неистовой нежностью, смешанной с яростью. Каждым движением я хотела стереть его из её мыслей. Хотела доказать, что могу дать ей больше, чем какие-то слова на экране. Хотела запечатлеть себя на её теле, в её памяти, на её коже так, чтобы ни один кореец с его грустными глазами не смог этого перекрыть.

Она стонала. Сначала тихо, сдавленно, потом громче. Её пальцы вцепились мне в волосы, не отталкивая, а притягивая. Её тело извивалось, но уже не в попытке убежать. В нём была дикая, пьяная, неконтролируемая отдача. Она была не в себе. И я это знала. И мне было наплевать. Потому что в этот миг она была моей. Вся. Дрожащая, влажная, издающая те самые звуки, о которых я мечтала в самые тёмные ночи.

Я довела её до края. Чувствовала, как её тело сковывает судорога, как из горла вырывается хриплый, надломленный крик. Потом она обмякла, тяжело и часто дыша.

Я подняла голову. Губы были влажными, солёными. Я смотрела на неё. Она лежала с закрытыми глазами, слёзы текли по вискам и смешивались с её потом и моей слюной. Она не смотрела на меня.

Тишину разорвал её голос, тихий, севший от слёз:
-Зачем?
Один-единственный вопрос.В котором была вся её боль, растерянность, предательство и стыд.

У меня не было ответа. Только ключ в кармане, жгущий кожу бедра. И ледяная, всепроникающая пустота внутри, которую не смогло заполнить даже это. Я только что совершила то, чего хотела месяцами. И теперь боялась посмотреть ей в глаза. Потому что знала - там, в её взгляде, когда она протрезвеет, будет конец. Концу нашей хрупкой, выстраданной, лживой идиллии.

Я не отпускала её. Дверь была заперта. Ключ - у меня. Я выиграла этот уродливый бой. И проиграла всё.