ОКЛИК

Идея пришла не как озарение, а как последний, отчаянный выдох. Прятать свёрток с деньгами и билетом в вентиляции теперь было безумием. Этот Виктор Петрович с его холодными, оценивающими глазами — он наверняка полезет везде. Проверит всё. Или мама, в приступе хозяйского рвения, начнёт «наводить порядок». Моя комната переставала быть моей. Она становилась временным складом перед капитуляцией.

Я лежала ночью, вглядываясь в потолок, и мысли, как крысы, метались по кругу. Убежать. Но куда? На улицу? Смогу ли я выжить до июля? И тут из памяти всплыл обрывок разговора, услышанный в коридоре колледжа месяцы назад. Кто-то из заочников жаловался: «...а общежитие им новое построили, места есть, но кому охота...».

Общежитие. Казарма. Но это было место. Крыша. На четыре стены, которые будут только моими. Я не думала о том, разрешат ли. Я думала о том, что это — единственный шанс.

Утром, как только мама ушла на работу, а Виктор Петрович (он уже переехал, заняв гостиную) отправился «по делам», я вытащила из вентиляции свёрток. Бумажный талисман-билет и три сотенных купюры. Я зашила их в подкладку старой, поношенной сумки-торбы, которую почти не использовала. Потом нашла в интернете номер колледжа. Позвонила. Меня соединили с заведующей по учебной части.

— Алло? — голос сухой, занятой.
—Здравствуйте, это Анна Семёнова, студентка группы П-21, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я хотела бы узнать насчёт места в общежитии. Мне сказали, что есть свободные комнаты.
—Семёнова... Да, — послышался звук перелистывания бумаг. — Есть одна. Блок на двоих, но вторая пока свободна. Вам срочно нужно?
—Да, — ответила я слишком быстро. — Очень. Семейные обстоятельства.
—Понимаю, — в её голосе не прозвучало ни капли понимания, только рутина. — Нужны документы: паспорт, справка из деканата, заявление, копия полиса. Можете подъехать сегодня? После обеда. Посмотрим.

Я положила трубку. Руки тряслись, но внутри впервые за долгое время возникло нечто, отдаленно напоминающее план. Я вытащила из шкафа самый большой рюкзак и сумку. Начала собирать вещи. Не всё. Только самое необходимое. Книги, конспекты. Несколько простых футболок, джинсы, нижнее бельё. Старый ноутбук, зарядки. Минимум косметики. Аптечка. Колода Таро. Толстую тетрадь с начатым романом. Вещей было до обидного мало. Вся моя жизнь умещалась в два баула.

Я работала быстро, молча, с чёткостью автомата. Складывала, утрамбовывала. Когда сумки были почти готовы, я услышала ключ в замке. Сердце упало в пятки. Это было слишком рано.

В прихожей громко зазвучали голоса. Мамин, взвинченный, и низкий бас Виктора Петровича. Они что-то спорили. Потом шаги направились на кухню. Я замерла, надеясь, что они пройдут мимо. Но мама, видимо, заглянула в мою комнату. Дверь, которую я не успела закрыть, распахнулась.

— Что это? — её голос прозвучал как удар хлыста.
Я обернулась.Она стояла на пороге, её лицо было перекошено не гневом даже, а каким-то оскорблённым недоумением. За её спиной возникла массивная фигура Виктора Петровича.
—Я спрашиваю, что ты тут устроила? Бельё разбросала? Собираешься что ли?
—Я уезжаю, — сказала я тихо, но чётко. — В общежитие колледжа. Мне дали место.
Тишина повисла на секунду.Потом мама взорвалась.
—Ты что, с ума посходила?! Куда это ты собралась?! Кто тебе разрешил?! — она сделала шаг вперёд, её глаза бешено бегали по сумкам. — Это всё из-за Виктора, да? Не нравится, что у меня наконец-то жизнь наладилась? Завидуешь, стерва?!
—Никто не разрешал, — вмешался Виктор Петрович. Его спокойный, властный голос был страшнее маминых истерик. — Ты, девочка, понимаешь, на что замахиваешься? Мать одна тебя подняла, а ты при первом же удобном случае — вон. Неблагодарная.

Он сделал шаг ко мне, заполняя собой всё пространство комнаты. От него пахло табаком и чем-то чужим, мужским.
—Вещи назад. Никуда ты не поедешь. Будешь жить здесь, учиться и мать уважать. Всё, разговор окончен.

В этот момент во мне что-то сломалось. Не сдалось. А наоборот — встало, закаменело. Весь страх, вся годами копившаяся покорность испарились, оставив после себя чистую, холодную ярость. Я посмотрела прямо на него.
—Вы мне не отец. И даже не отчим пока. И ничего мне не приказываете.
—Как разговариваешь?! — взвизгнула мама. Она рванулась вперёд, схватила меня за рукав. — Всё, ясно! Это всё из-за твоих дурацких корейцев! Из-за этого концерта! Ты совсем обалдела! Немедленно всё вытряхни из сумок и садись за уроки!

Она рванула сумку, пытаясь вырвать её у меня из рук. Я вцепилась. Ткань рванулась, несколько вещей высыпалось на пол.
—Отстань! — крикнула я, и это был не мой голос. Это был хриплый, звериный рык.
—Ах, так?! — заорала мама. — Видишь, Виктор? Видишь, какая неблагодарная тварь? Я её рожала, кормила, одевала! А она!

Она замахнулась. Не в первый раз в жизни. Но в первый раз — с таким откровенным, лютым желанием причинить боль. Я инстинктивно отпрянула, но её ладонь всё равно задела меня по щеке. Не больно. Унизительно.

Виктор Петрович стоял и смотрел. С холодным, одобрительным интересом.

Это был последний щелчок. Последняя костяшка домино.

Я отпустила сумку. Мама, не ожидавшая этого, чуть не упала. Я наклонилась, схватила с пола портфель с документами и ноутбуком, и рюкзак, в котором лежали самые ценные вещи и та самая торба с деньгами и билетом.
—Всё, — сказала я. Голос был тихим, ровным и страшным в этой тишине. — Я ухожу.

И я пошла. Просто развернулась и пошла к выходу из комнаты, к двери в коридор.
—Куда?! — завизжала мама, бросаясь за мной. — Вернись сию же минуту! Я тебе ноги переломаю! Я в милицию позвоню! Вернись!
Она схватила меня сзади за куртку,пытаясь оттащить. Я вырвалась. Сильно. Она отлетела, ударившись плечом о косяк.
—Сука! — выдохнула она, не от боли, а от бешенства.
Виктор Петрович,наконец, двинулся с места, перекрывая мне путь к входной двеви.
—Девочка, успокойся. Никуда ты не денешься. Погуляешь и вернёшься.

Я посмотрела на него. Потом на маму, которая поднималась с пола, её лицо было багровым от злобы.
—Пустите, — сказала я.
—Не пущу, — он ухмыльнулся. — Это мой дом теперь. И мои правила.
—Это не твой дом, — прошипела я. — Это её дом. И она только что назвала меня сукой. Значит, я свободна.

Я сделала резкий шаг в сторону, к окну в коридоре, будто хотела выглянуть. Он инстинктивно двинулся за мной, чтобы перехватить. И в этот миг я рванула к двери. Одной рукой дёрнула за ручку, другой — защёлку. Дверь распахнулась.

— Стой! — рявкнул он.
Но я была уже на лестничной площадке.Я не побежала. Я просто быстро-быстро пошла вниз, по ступенькам, не оглядываясь. Сверху доносился её ор, истеричный, пронзительный:
—Уходи! Уходи, неблагодарная тварь! И чтобы ноги твоей здесь не было! Чтоб ты сдохла на улице! Надо было аборт делать сразу, а не вынашивать такую подлую дрянь! Слышишь?! Аборт!

Её слова летели мне вслед, как плевки. Они бились о стены подъезда, звенели в ушах. «Аборт». «Подлая дрянь». «Сдохла». Я шла. Шагала через эти слова, как через битое стекло. В груди не было боли. Была пустота. Гулкая, оглушительная пустота, в которой отдавалось эхо её крика.

Я вышла на улицу. Майское солнце ударило в глаза. Воздух был свежим, пахло асфальтом и какой-то далёкой сиренью. Я остановилась, отдышалась. За спиной была тёмная пасть подъезда, из которой всё ещё доносились приглушённые вопли. Впереди — улица. Весь мир.

Я взвалила рюкзак на спину плотнее, перехватила портфель в другой руке и пошла. Не к остановке. Просто вперёд. От этого дома. Навсегда.

В ушах не было музыки. Был только стук собственного сердца и тот самый, последний, отчаянный шёпот внутри:
Разрыв. Полный, окончательный, кровавый разрыв. Теперь у меня нет дома. Теперь у меня есть только дорога. И конец её — пятнадцатое июля.