ОКЛИК

Три дня. Семьдесят два часа. Они тянулись, как смола, липкие и непрозрачные. Билет в телефоне был не реальностью, а иконкой — яркой, манящей, но недоступной. Он существовал в каком-то другом измерении, в «потом». А «сейчас» было вот это: тиканье часов в пустой квартире, ноющая пустота в желудке от экономии на еде и давящее, тихое безумие ожидания.

Я жила в ритме их трансляций. Они были моими часами, моими часами причастия. Сегодня должен был быть Минхо. Тот самый, с чьей спокойной, внутренней улыбки на меня смотрела моя аватарка. Он вел эфир редко, чаще просто появлялся в чужих, молчаливый и наблюдательный. Но сегодня — соло.

Я приготовилась. Принесла чай, укуталась в плед, хотя на улице был уже майский зной. В комнате, с закрытыми ставнями, царил полумрак. На экране он появился не сразу. Сначала камера поймала его руки, перебирающие струны гитары. Потом показала профиль. Он что-то напевал себе под нос, настраивая инструмент. Без грима, в простой чёрной футболке, с чуть растрёпанными волосами. Он выглядел… обычным. Усталым. Человечным. Это не было изображением с постера. Это был кто-то живой.

Он начал говорить. Мягкий, низкий голос, неспешный. Рассказывал о какой-то студийной работе, о новой песне, мелодия которой никуда не уходила из головы. Он улыбался, и эта улыбка была такой же, как на фото — направленной не в камеру, а куда-то внутрь себя. Она не пыталась понравиться. Она просто была.

И в этот момент, в этом тёплом, интимном пространстве эфира, меня переполнило. Не истеричная радость фанатки, а тихое, щемящее признание. Я выдохнула в темноту комнаты: «Ты настоящий».

Пальцы сами потянулись к клавиатуре. Я открыла переводчик. Мне нужно было хоть что-то сказать. Не в пустоту, а ему. Пусть он никогда не прочтёт, пусть это утонет среди миллионов комментариев. Я должна была бросить эту бутылку в океан.

Я набрала по-русски, стараясь, чтобы фраза была простой, не кричащей: «Привет. Ты очень милый. Я недавно стала твоей фанаткой. Очень хочу попасть на ваш концерт».

Переводчик выдал корявую корейскую строку. Я скопировала и вставила в чат. Сообщение потонуло в водовороте смайликов и восклицательных знаков. Я закрыла глаза, прижав ладони к горящим щекам. Глупо. До идиотизма глупо.

И вдруг он замолчал на полуслове. Взгляд его скользнул по экрану ноутбука, который, видимо, стоял рядом. Он прищурился, прочитал что-то. И тихо, почти задумчиво, произнёс: «А, вот кто-то из новых стэй… Здравствуйте».

Сердце в груди остановилось, а потом рвануло в бешеной, неистовой пляске. Кровь ударила в виски. Он увидел. Не моё сообщение конкретно, но чьё-то подобное.

«Рад, что вы стали нашей фанаткой, — продолжил он, и его глаза на секунду встретились с камерой. В них мелькнуло что-то тёплое, ободряющее. — Концерт… да. Мы очень стараемся готовиться. Обязательно приходите. Будем ждать».

Он сказал это. «Будем ждать». По-корейски: «Kidaryeogalge». Я не знала этих слов, но я услышала их. И смысл был ясен без перевода. Потом он улыбнулся уже прямо в камеру — быстро, чуть смущённо — и вернулся к гитаре.

Я сидела, остолбенев. Потом рванулась на русскоязычный фан-канал. Там уже через минуту появился скриншот и перевод его слов. Да, именно те: «…обязательно приходите. Будем ждать». Ко мне. К нам. К тем, кто будет в зале.

Это был не официальный ответ. Это была случайная, мимолётная вежливость. Но для меня это стало чародейством (Charmer). Опасным, опьяняющим притяжением. Он протянул ниточку. Невидимую, хрупкую, но реальную. Он сказал «ждите», и это слово обожгло меня изнутри надеждой, которая была куда страшнее отчаяния. Теперь я не просто должна была попасть на концерт. Я обещала. Ему. И это обещание висело в воздухе моей комнаты, смешиваясь с пылью и тишиной.

И тут, как насмешка, мой организм напомнил о себе. Острая, знакомая боль внизу живота, заставившая согнуться. Месячные. Снова. Болезненно, обильно, как будто вымывая из меня остатки той короткой эйфории. Я дошла до ванной, открыла шкафчик. Одна. Одна последняя прокладка. На дне коробки, смятая и одинокая.

Проклятие вырвалось тихим шёпотом. Надо идти. Сейчас. Пока не началось что-то непоправимое. Я натянула старые джинсы, толстовку, сунула в карман последние сто рублей — мелочь, оставшаяся от маминых денег. В ушах, пока я шла, играла «Domino». Резкий, чёткий бит, наглый и уверенный. Песня о цепной реакции, о том, как одно действие тянет за собой другое. Как падают костяшки домино. Сейчас упала одна: кончились прокладки. Я вышла из дома, чтобы купить новые. И это потянуло следующую.

Магазин у дома был маленьким, душным. Я прямиком направилась к полке с гигиеническими средствами, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Выбрала две самые дешёвые пачки, понесла к кассе. И тут услышала за спиной хихиканье.

— О, смотри-ка, кто пришёл. Наша серая мышка за покупочками.

Я обернулась. Две мои однокурсницы. Та самая, что называла меня шлюхой в туалете, и её подружка. Они разглядывали меня с откровенным презрением.

— Что берёшь-то? А, ну да, — первая заглянула в мою корзину. Её лицо исказилось брезгливой гримасой. — Понятно. Значит, эти дни. Наверное, единственное, что в твоей жизни происходит по расписанию.

— Отстань, — пробормотала я, чувствуя, как жарко становится лицу.
—Ой, заговорила! — вторая фыркнула. — Думаешь, если Минхо в трансляции что-то ляпнул, то ты теперь королева? Все видели, как ты ему в чат строила глазки. Жалко.

Слова ударили, как пощёчина. Они следили. Они видели. И теперь выворачивали это наизнанку, смешивая с грязью. Боль в животе усилилась, стало тошнотно.

— Просто отвалите, — голос мой дрогнул.
—А что, правда? — первая наклонилась ко мне, её дыхание пахло жвачкой. — Ты ради их концерта что, на панель встала? Деньги-то откуда, мышь? У мамочки выклянчила?

В этот момент кассир, пожилая женщина с усталым лицом, рявкнула: «Девушки, не мешайте очередь! Платить будете?»

Однокурсницы фыркнули, но отошли, продолжая перешёптываться и бросать в мою сторону ядовитые взгляды. Я расплатилась дрожащими руками, засунула покупки в пакет и почти выбежала из магазина.

На улице я прислонилась к холодной стене дома и разревелась. Тихими, бессильными слезами, от которых не становилось легче. Они знали. Они догадывались. Или просто бросали слова наобум, но попали в самую точку. Я была грязной. И эта грязь, казалось, теперь видна всем. Даже ему, тому, кто сказал «будем ждать», если бы он узнал… Он бы отшатнулся. Такой же брезгливой гримасой, как та девчонка.

Я не пошла домой сразу. Я дошла до старой, покосившейся лавочки в нашем дворе, где никогда никто не сидел, и опустилась на неё. Пакет с прокладками стоял рядом, как обвинение. Domino. Цепная реакция. Ответ Минхо (радость) -> необходимость выйти из дома (боль) -> встреча с однокурсницами (унижение) -> вот это вот. Сидение на лавочке с ощущением, что мир — это гигантская, злая машина для перемалывания таких, как я.

Я смотрела на ржавые качели, на голые ветви сирени, которая ещё не зацвела. Думала о жизни. О её беспощадной, тупой последовательности. О том, что даже крошечный проблеск света тут же гасится грязной тряпкой реальности. Зачем всё это? Зачем эти четыре ночи, этот стыд, этот страх, если даже простой поход в магазин превращается в пытку? Если мама вернулась и снова стала тюремщиком? Если концерт — это всего лишь три часа, после которых всё вернётся на круги своя?

Я сидела долго. Пока не замёрзла, пока слёзы не высохли на щеках, оставив стянутое ощущение соли. Пока внутри не возникло не чувство, а решение. Тупая, животная упёртость. Нет. Я не позволю этой цепочке раздавить меня. Последняя костяшка — это я. И я не упаду. Я встану и пойду.

Я поднялась с лавочки. Ноги были ватными, но держали. Пошла домой. Шаг за шагом. Преодолевая тяжесть внизу живота, тяжесть в душе.

Дома меня ждал новый удар. В прихожей, кроме маминых туфель, стояли чужие, мужские, большие и грубые. В кухне слышались голоса. Мамин — непривычно оживлённый, даже какой-то визгливый. И низкий, хриплый мужской.

Я замерла на пороге. Мама вышла из кухни, её щёки были румяными, в руке — стопка.
—А, вот и ты. Иди сюда.

Я вошла. За кухонным столом сидел мужчина. Лет пятидесяти, крупный, с красным лицом и внимательными, холодными глазами, которые мгновенно меня оценили, с ног до головы.
—Аня, это Виктор Петрович, — сказала мама, и в её голосе прозвучала какая-то неестественная, горделивая нота. — У нас новость. Мы поженимся. Ну, почти. Распишемся через месяц.

Воздух вышибло из лёгких. Я стояла, тупо глядя на них. На её сияющее, пьяное лицо. На его спокойную, уверенную ухмылку.
—Поздравь нас, что ли, — просипела мама.
—Поздравляю, — выдавила я, и голос прозвучал как из трубы.
—Виктор будет жить с нами. Он человек с положением. Так что смотри, веди себя прилично. И комнату свою прибери, наконец. Завтра он переедет.

Мир не рухнул. Он съёжился, превратился в эту вонючую кухню, в эти два чужих лица. Её выход замуж. Чужой мужчина в доме. Навсегда. Ещё одна тюрьма, наложенная поверх старой. Ещё один надзиратель.

Я почувствовала, как внутри всё каменеет. Как та самая холодная, решительная часть, что родилась в «Лабиринте», выходит на первый план и намертво перекрывает все клапаны.
—Хорошо, — сказала я абсолютно ровно. — Я пойду уберусь.
Я развернулась и вышла.Их смех, внезапно громкий, проводил меня в коридор.

В своей комнате я закрыла дверь. Не на ключ — его нет. Просто закрыла. Прислонилась лбом к прохладной древесине. Внутри не было ни злости, ни слёз. Была только ледяная, кристальная ясность.

Domino. Цепная реакция продолжалась. Падала новая, огромная костяшка. Мама. Замужество. Чужой в доме. Скоро — никакого личного пространства. Никакого воздуха. Концерт был через полтора месяца. Мне нужно было не просто дожить. Мне нужно было выжить. И сбежать. Хоть на три часа.

Я подошла к столу, взяла телефон. Открыла скриншот с переводом слов Минхо. «Будем ждать».

Я посмотрела на эти слова, потом на свой отражение в тёмном окне. На бледное, искажённое лицо мыши, в котором теперь горели два тлеющих уголька.

Хорошо, — подумала я, обращаясь ко всему миру, к маме, к Виктору Петровичу, к однокурсницам, к боли, к страху. — Падайте, чёрт возьми, падайте, все ваши костяшки. Я — последняя. И я не упаду. Я уйду.