16
Апрель, Питер
После дня рождения жизнь вошла в своё русло. Но это русло было особенным — с Глебом даже обычные дни становились праздником.
Утро
Я проснулась от того, что Глеб уже не спал. Он сидел на краю кровати, полностью одетый, и смотрел на меня.
— Ты чего? — сонно пробормотала я.
— Уезжаю, — сказал он тихо. — В Москву, на студию. Срочная запись.
— Надолго?
— До ночи. Постараюсь вернуться, как смогу.
Я села на кровати, потянулась. Светлые волосы растрёпаны, глаза ещё слипаются.
— Могла бы и предупредить.
— Сам узнал ночью, — он виновато улыбнулся. — Продюсер вызвал.
— Ладно, — я вздохнула. — Езжай.
Он наклонился, поцеловал меня. Долго, нежно, будто извиняясь.
— Скучать буду, Никуша.
— Я тоже.
— Белль я уже поцеловал, спит ещё.
— Хорошо.
— Вечером позвоню.
— Жду.
Он ушёл. Я осталась лежать, вдыхая запах его подушки. Древесный, с ноткой сигарет. Мой.
День
День тянулся бесконечно.
Я отвезла Белль к няне — у меня была запланированная съёмка, но её перенесли, и я осталась одна. Слонялась по квартире, не зная, чем заняться. Убиралась, готовила, снова убиралась.
Глеб писал редкие сообщения:
«Сижу в студии, всё норм»
«Скучаю»
«Как ты?»
Я отвечала коротко. Не хотела отвлекать.
А вечером, когда стемнело, меня накрыло.
Я хотела его. Так сильно, что дрожали руки.
Подготовка
Я залезла в шкаф и достала то, что лежало в самой дальней коробке. Комплект кружевного белья — чёрный, красивый, дорогой. Купила его месяц назад, но всё не было подходящего случая.
Сегодня случай подходящий.
Я приняла душ, сделала укладку — короткие светлые волосы уложила так, чтобы подчеркнуть скулы. Макияж: тёмные глаза, красные губы. Духи — те самые, которые он любил.
Надела бельё. Посмотрела на себя в зеркало.
— Охренеть, — сказала я вслух.
Из зеркала на меня смотрела не мама Белль и не модель Белый барс. Просто женщина. Красивая, желанная, ждущая.
Я накинула сверху его рубашку — большую, чёрную, пахнущую им. Заварила чай и села ждать.
Ночь
Глеб написал в час ночи: «Выезжаю. Буду через три часа».
Я ответила: «Жду».
Три часа тянулись вечность. Я пила чай, смотрела в окно на Неву, поправляла волосы, снова смотрела в зеркало.
В половине четвёртого я услышала, как в замке поворачивается ключ.
Сердце упало куда-то в живот.
Я встала, поправила рубашку, выдохнула.
Дверь открылась.
Глеб зашёл, уставший, с сумкой через плечо. Светлые волосы растрёпаны, под глазами тени. Увидел меня — и замер.
— Ника... — выдохнул он.
Я стояла в прихожей. В его рубашке. Расстёгнутой ровно настолько, чтобы было видно кружево.
— Привет, — сказала я тихо.
Он молчал. Смотрел. Сумка упала с его плеча на пол. Прямо там, у двери.
— Ты... — голос сел. — Ты чего?
— Ждала, — ответила я просто.
Он шагнул ко мне. Один шаг. Второй.
— Никуша, — прошептал он. — Ты ахуительна.
— Я знаю.
Он усмехнулся и притянул меня к себе.
Поцелуй был не нежным. Он был голодным. Долгим. Таким, от которого ноги подкашиваются.
Я запустила руки в его волосы, он прижал меня к стене.
— Я устал, — выдохнул он между поцелуями.
— И?
— И хочу тебя. Очень.
— Я тоже.
Он подхватил меня на руки. Я обхватила его ногами.
— Не урони, — прошептала я в губы.
— Никуша, — он усмехнулся. — Я тебя никогда не уроню.
Он нёс меня в спальню, а я чувствовала его запах. Древесный, с ноткой сигарет. И усталость. И желание. И любовь.
Спальня
Он опустил меня на кровать. Стоял, смотрел сверху вниз.
— Дай посмотреть, — сказал тихо.
— Смотри.
Он смотрел. Долго. На мои глаза, на губы, на кружево, которое просвечивало сквозь расстёгнутую рубашку.
— Ты самая красивая женщина, которую я видел, — сказал он.
— Ты говоришь это каждой?
— Только тебе, Никуша. Только тебе.
Он наклонился, поцеловал мою шею, ключицу, плечо. Расстегнул рубашку, отбросил её.
— Охренеть, — выдохнул он, глядя на бельё.
— Нравится?
— С ума сойти можно.
Он целовал меня везде. Медленно, смакуя. Я изгибалась под его губами, чувствуя, как по телу бегут мурашки.
— Глеб, — прошептала я.
— М?
— Я хочу тебя. Прямо сейчас.
Он поднял голову, посмотрел в глаза. Зелёные глаза горели.
— Ты моя, — сказал он. — Моя Никуша. Навсегда.
— Твоя.
После
Мы лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота. Я — у него на груди, он гладил меня по спине.
— Это было... — начала я.
— Охренеть, — закончил он.
— Слишком простое слово.
— Другого нет.
Я засмеялась и поцеловала его в татуировку на шее.
— Memento mori, — прочитала я. — Помни о смерти.
— Помни о жизни, — добавил он. — О такой жизни. О нас.
Я закрыла глаза. Слышала, как бьётся его сердце.
— Глеб, — позвала я.
— М?
— Я очень тебя люблю.
— Знаю, Никуша. Я тоже.
Утро
Я проснулась от того, что он смотрит на меня. Те же зелёные глаза, та же улыбка.
— Долго спишь, — сказал он.
— Который час?
— Одиннадцать.
— Твою мать! Белль!
— Я уже съездил, забрал. Она с няней гуляет.
Я выдохнула.
— Ты всё успел?
— Я много чего успел, — он усмехнулся и провёл рукой по моей ноге. — Например, хочу повторить вчерашнее.
— Глеб, я не в форме.
— Ты всегда в форме, Никуша. Особенно без формы.
Я заржала и ударила его подушкой.
Он поймал подушку, отбросил и прижал меня к себе.
— Люблю тебя, — сказал серьёзно.
— И я тебя.
Мы лежали, обнявшись, и за окном светило солнце. Апрель, Питер, наша спальня.
И никого вокруг.
Только мы