5
Лера стояла в тёмном коридоре, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Звук собственного пульса в ушах казался громче, чем настойчивый стук в дверь. Ей хотелось, чтобы это был сон. Чтобы она сейчас проснулась в той самой квартире, которую они когда-то снимали вместе, и всё это — расставание, боль, предательство Егора и этот дурацкий концерт — оказалось лишь затянувшимся кошмаром.
Но стук повторился. Более глухой, более отчаянный.
— Лер, я не уйду. Я буду сидеть здесь до утра. Соседи вызовут полицию, приедут папарацци — мне плевать. Просто открой. Я должен увидеть, что ты жива.
Лера сделала глубокий вдох, сглатывая горький ком. Она подошла к двери и дрожащими пальцами повернула замок. Щелчок прозвучал как выстрел.
Дверь открылась. На пороге стоял Гриша. Он всё ещё был в той же одежде, в которой выступал, только куртка была накинута на одно плечо. В тусклом свете подъезда он выглядел измотанным. Его глаза — те самые, что полчаса назад прожигали её в VIP-ложе — сейчас смотрели на неё с какой-то пугающей покорностью.
Он сделал шаг вперёд, пытаясь зайти, но Лера преградила ему путь, упираясь ладонями в его грудь.
— Не смей, — прошипела она. Её голос вибрировал от ярости. — Не смей входить сюда, как будто это твой дом. Ты потерял это право в тот день, когда собрал свои вещи и ушёл, оставив меня разлагаться в собственной квартире.
Гриша замер, глядя на её руки на своей груди. Он накрыл её ладони своими, но она тут же отдернула их, словно обжегшись.
— Лер, я знаю, что я подонок. Я знаю, что Егор поступил как идиот, вытащив меня на сцену без твоего ведома…
— О, так ты теперь обвиняешь Егора? — Лера горько рассмеялась, и этот смех больше походил на всхлип. — Твой «бро» решил устроить шоу, а ты с радостью согласился? Ты вышел и пел эту песню, глядя мне в глаза! Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты выпотрошил меня перед тридцатью тысячами людей! Ты превратил мою боль в свой очередной хит!
— Это не хит, это была исповедь! — Гриша сорвался на крик, и его голос эхом разнесся по лестничной клетке. — Я не мог по-другому, Лера! Я задыхался без тебя все эти месяцы! Я писал эти строчки, когда выл в подушку в отелях на гастролях, пока ты, судя по стримам, весело проводила время!
Лера застыла. Её глаза расширились от шока.
— «Весело проводила время»? — повторила она шепотом, который был страшнее любого крика. — Ты серьезно, Гриша? Ты видел мою улыбку в камеру и решил, что мне хорошо? Ты видел то, что я позволяла видеть! А ты видел меня, когда камера выключалась? Видел, как я не могла дышать от панических атак? Как я не ела по трое суток, потому что меня тошнило от одной мысли о еде? Как я заклеивала наши фотографии скотчем, чтобы не видеть твоего лица?
Она сделала шаг к нему, тыча пальцем ему в грудь, заставляя его пятиться назад, вглубь её прихожей.
— Ты ушел, Гриша. Ты выбрал свою свободу, своих «девчонок» из треков, свои тусовки и свой статус главного холостяка индустрии. Ты бросил меня, когда я больше всего в тебе нуждалась. А теперь ты приходишь сюда, донатишь на мой стрим, устраиваешь цирк на концерте моего друга и требуешь… чего? Раскаяния? Прощения?
Слезы хлынули из её глаз сплошным потоком, застилая зрение.
— Ты хоть знаешь, каково это — узнавать о жизни любимого человека из заголовков пабликов? Видеть тебя на видео с какими-то моделями через неделю после того, как ты клялся мне в вечной любви? Я умирала, Гриша! Каждый божий день я собирала себя по кускам, чтобы просто встать и почистить зубы! Егор был единственным, кто не давал мне прыгнуть с балкона! И сегодня вы вдвоем… вы вдвоем просто плюнули мне в душу. Ты — своей песней, он — своим враньем.
Гриша стоял, опустив голову. Его плечи подергивались. Он никогда не видел её такой. Лера всегда была его тихой гаванью, его спокойной, рассудительной девочкой. Сейчас перед ним стояла израненная женщина, чья боль выжигала всё вокруг.
— Я не знал… — глухо произнес он. — Я думал, ты меня ненавидишь. Я думал, тебе плевать.
— Мне было бы легче, если бы мне было плевать! — Лера сорвалась на крик, ударяя его кулаком в плечо. — Но мне не плевать! Я люблю тебя так, что это меня убивает! И ты это знаешь! Ты всегда это знал и пользовался этим! Ты возвращался, когда тебе было плохо, а когда тебе становилось лучше — ты снова уходил, оставляя меня в руинах!
Она привалилась к стене, закрыв лицо руками. Её тело содрогалось от рыданий. Весь накопленный за месяцы стресс, вся горечь этого вечера выходили наружу.
— Уходи, Гриша, — прошептала она сквозь слезы. — Пожалуйста. Я не выдержу еще один раунд твоих «попыток всё вернуть». Ты уже всё сказал в своей песне. Ты был молод, тебе не хватило воли. Тебе и сейчас её не хватает. Тебе не хватает воли просто оставить меня в покое и дать мне дожить свою жизнь без этой агонии.
Гриша сделал шаг к ней, его рука зависла в миллиметре от её плеча, но он так и не решился коснуться её.
— Я не уйду просто так, Лер, — сказал он, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которая сделала его знаменитым. — Я наделал ошибок. Я позволил Егору втянуть нас в это шоу, потому что я трус и побоялся прийти к тебе просто так. Но я здесь. И я буду здесь до тех пор, пока ты не посмотришь на меня и не скажешь, что в твоем сердце больше нет места для меня. По-настоящему. Не для чата на Твиче, не для Егора, а для меня.
Лера подняла голову. Её лицо было опухшим, тушь размазалась, превратив её в подобие призрака. Она посмотрела ему прямо в глаза и увидела там не OG Buda, не звезду, а того самого Гришу, которого она полюбила еще до всех чартов. Мальчика, который боялся темноты и обожал её домашние блины.
Но боль внутри была слишком сильной. Она была как глубокая рваная рана, которую пытались зашить ржавой иглой.
— В моем сердце слишком много места для тебя, Гриша, — сказала она надломленным голосом. — И в этом моя главная трагедия. Но я больше не позволю тебе превращать мою жизнь в черновик для твоих новых куплетов. Уходи.
Она указала рукой на дверь, и этот жест был настолько окончательным, что Гриша вздрогнул. Он понял, что сегодня он не просто спел песню о своей потере. Он действительно потерял её. Снова. И, возможно, на этот раз навсегда.
Продолжение следует...