Глава 1
Я не вижу цветов.
Нет, не так. Я не просто не вижу их — я никогда их не видел.
Для меня мир всегда был серым, и не в том смысле, в каком люди обычно используют это слово. Не скучным, не пустым, не унылым — просто буквальным. Всё, что меня окружает, существует в диапазоне от самого светлого до самого тёмного оттенка, как старый чёрно-белый фильм, из которого стерли краски. Я знаю, что они есть, слышал, как другие описывают их, пытались объяснить мне разницу между голубым и бирюзовым, между оливковым и изумрудным. Но это было пустым звуком, бессмысленным набором слов. Какая разница, если для меня всё это просто разные степени серого?
Люди говорят, что цвет влияет на настроение, что от него зависят эмоции. Они рассказывают, как вид красного заката заставляет их чувствовать себя умиротворёнными, как яркая одежда поднимает им настроение, как цвет стен в комнате может сделать её уютной или холодной. Я не понимаю, что они имеют в виду. Для меня всё это просто пространство — линии, формы, светлее или темнее в зависимости от времени суток.
Но хуже всего не это. Хуже то, что я не чувствую запахов.
Я не знаю, как пахнет воздух после дождя, не знаю, чем пахнет весна или свежий кофе. Не знаю, как пахнут люди. Я только видел, как они реагируют на запахи — как зажмуриваются, вдыхая аромат цветов, как замирают, прижимаясь носом к коже любимого человека, как отворачиваются с отвращением, когда кто-то проходит мимо в слишком резких духах. Всё это — целый пласт жизни, который остаётся для меня недоступным.
И люди не понимают этого.
Они не знают, что со мной что-то не так, и я не собираюсь объяснять. Я не хочу видеть их реакцию — жалость или неловкое смущение, когда они поймут, что задали дурацкий вопрос.
"Какой твой любимый цвет?"
Я не знаю. У меня их никогда не было.
"Какие духи тебе нравятся?"
Я не чувствую запахов. Но я этого не говорю. Я просто пожимаю плечами и ухожу от ответа.
Именно поэтому я не люблю людей.
Я не ненавижу их в буквальном смысле, не чувствую к ним злости или презрения. Я просто не хочу с ними общаться. Не хочу слышать их вопросы, не хочу ловить на себе их взгляды, не хочу придумывать ответы, которые им не нужны. Они говорят о вещах, которые для них естественны, а для меня — просто пустой звук. Они строят свои разговоры на том, чего я не могу понять.
Музыка — другое дело.
В ней нет запахов, нет цветов, нет ненужных разговоров. Только чистый ритм, только звук, который можно почувствовать, который можно уловить и сделать частью себя. Музыка логична, понятна. В ней есть структура, ритм, последовательность, и я могу её контролировать. Я могу заставить барабаны звучать именно так, как хочу, могу играть сильнее, могу менять темп.
Музыка не задаёт вопросов.
И мне этого хватало.
— Джош, прекрати ковырять еду.
Голос матери звучит устало, но не раздражённо. Она давно привыкла к моим привычкам, к тому, что я всегда немного выпадаю из реальности, зависаю в своих мыслях.
— Хорошо, мам.
Я перестаю ковырять омлет, но продолжаю смотреть на него. Желток, который я только что разломал вилкой, темнее белка. Белок, скорее всего, белый — об этом говорит само название. А желток... Наверное, жёлтый.
Жёлтый.
Какой он?
Я представляю, как он мог бы выглядеть, но в голове у меня только бесконечные вариации серого — светлее, темнее, насыщеннее, мягче. Я знаю, что жёлтый должен быть ярким, тёплым, солнечным, но я не чувствую этого. Для меня он просто... другой оттенок.
Я перевожу взгляд на кружку с кофе. Он темнее, чем желток. Почти чёрный. Значит, у кофе нет жёлтого? Или есть? Я не знаю.
Я делаю глоток — привычный, безвкусный, просто тёплый. Кофе должен пахнуть, но я не чувствую этого. Он просто горячий, обжигающий язык, оставляющий терпкое послевкусие. Я никогда не знал, что значит наслаждаться его ароматом. Для меня кофе — это только температура и горечь.
Мама не говорит больше ничего, но я вижу, как она на меня смотрит. Ей не нравится, когда я замираю вот так — будто бы застреваю между реальностью и своими мыслями. Она привыкла к этому, но это её всё равно тревожит.
Я опускаю глаза в тарелку, беру кусок омлета на вилку и отправляю его в рот.
Жёлтый на вкус... никак не отличается от белого.
После завтрака я поднимаюсь к себе в комнату и запираюсь изнутри. Мне не нравится сидеть за кухонным столом слишком долго. Вся эта бытовая болтовня, тихий звук телевизора из гостиной, перестук ложек о тарелки — всё это создаёт странный фон, который меня раздражает.
Я беру барабанные палочки со стола, прокручиваю их в руках. Ощущение привычное, успокаивающее. Дерево тёплое, гладкое, отполированное пальцами до идеальной формы. Я стучу концами по бедру, потом по краю стола — мягко, сдержанно, просто ловлю ритм.
Музыка — это то, что всегда было моим. Единственная вещь, которая не требовала от меня различать цвета или чувствовать запахи. Я мог закрыть глаза и полностью погрузиться в ритм, не думая о том, как выглядит мир вокруг.
Я беру наушники, надеваю их, включаю что-то наугад. Первый аккорд, басовая линия, вступление барабанов. В голове сразу выстраивается картина: какой силой надо бить, где расставить акценты, когда сделать переход. Я всегда представляю музыку именно так — не как поток звуков, а как структуру, выстроенную с чёткой логикой.
Люди говорят, что музыка может быть "цветной". Что в ней есть настроение, ощущение тепла или холода. Кто-то утверждает, что у каждого аккорда свой оттенок. Мне это кажется бессмыслицей. Музыка — это вибрация, движение, частота. Она не имеет цвета.
Я играю в воздухе — постукиваю палочками по воображаемому барабану, расставляю удары, мысленно добавляю энергию в звучание.
Я мог бы жить только этим.
Я живу только этим.
Но что-то внутри меня шевелится — почти незаметное, но раздражающее чувство. Словно я забыл что-то важное. Словно должен был обратить внимание на что-то, что пропустил.
Я снимаю наушники, кидаю палочки на стол и смотрю в окно.
Там всё такое же серое.
Таким я его и знал. Таким он и должен быть.
Но почему-то у меня появляется ощущение, что где-то совсем рядом должно быть что-то другое.
— Джош, хватит сидеть в комнате днями! Погуляй с Джимом, бедняга давно не гулял.
Голос мамы звучит из-за двери — настойчивый, но не сердитый. Она привыкла к тому, что я могу часами сидеть у себя, слушая музыку или барабаня в воздухе воображаемые ритмы.
— Хорошо, погуляю.
— Будь аккуратнее.
Она всегда так говорит. Не знаю, чего она боится — я не ребёнок, не лезу в неприятности, не гуляю по тёмным переулкам. Но, возможно, её тревожит не это. Возможно, она просто беспокоится, что я окончательно закроюсь в себе, и тогда до меня уже не достучаться.
***
Иногда я спрашивал у матери, что в этом мире такое же серое, как то, что вижу я.
Она указывала на тротуар. Он серый.
А что такое же белое, как в моих глазах?
Она показывала пальцем вверх. Облака, они белые.
Я иду по парку, держа поводок в руке. Джим бежит чуть впереди, носится между кустами, принюхивается к каждому столбу, к каждой ветке. Он живёт в мире запахов, в мире, который для меня так же недоступен, как цвета. Я не знаю, как пахнет весна, как пахнет влажная земля после дождя, как пахнет сам Джим.
Когда-то мама сказала, что он такой же, как желток.
Мне было забавно это слышать. Забавно, но и странно. Я знал, что желток — жёлтый. Но я не мог представить, как выглядит этот жёлтый. Я не мог представить, как выглядит Джим в глазах других людей.
Для меня он просто серый.
И я привык к этому.
Но кое-что нас всё же связывало.
Джим видел мир так же, как и я.
Его глаза, тёмные и внимательные, смотрели на этот город без различия цветов, без всей этой палитры, которой так восхищаются люди. Для него не существовало красных роз, не было зелёной травы или голубого неба. Только оттенки серого. Только формы, движение, светлее, темнее.
Мне жаль его.
Жаль, потому что он, как и я, никогда не узнает, что значит увидеть что-то ярким, насыщенным, живым. Люди хотя бы могли объяснить мне, что такое цвета, пытались нарисовать их в моём воображении словами. А Джиму никто ничего не объяснит. Он просто живёт в этом мире, принимая его таким, какой он есть.
Иногда я думаю, а чувствует ли он себя так же, как я? Замечает ли он свою "неполноценность"? Или ему всё равно?
Я опускаю взгляд на него.
Он весело скачет по дорожке, нюхает воздух, виляя хвостом, срывается с места, увлекаясь очередным запахом.
Ему всё равно.
Может быть, он счастливее меня.
Я поднимаю голову и смотрю на людей в парке.
Аниматоры у входа — яркие, шумные, они что-то кричат, жестикулируют, раздают воздушные шары. Люди улыбаются им, смеются, дети восторженно хлопают в ладоши. Их одежда, наверное, пестрит разными цветами, но я вижу только разницу в тонах: один костюм темнее, другой светлее, кто-то почти сливается с фоном, кто-то выделяется.
Чуть дальше — группа подростков-скейтеров. Они ловко выписывают фигуры на досках, приземляются с глухим стуком колёс, переговариваются между собой. Кто-то упал, но тут же поднялся, рассмеявшись. Их движения быстрые, порывистые, свободные.
Рядом на площадке ребята играют в баскетбол.
Они бегают, кидают мяч, передают его друг другу. По идее, мяч должен быть оранжевым — я знаю это, но в моих глазах он просто ещё один объект, движущийся в воздухе. Я вижу его текстуру, вижу, как он подпрыгивает от удара об асфальт, как раз за разом попадает в корзину.
Джим тянет меня ближе, ошейник натягивается. Он снова принюхивается, его нос дёргается, уши подрагивают. Наверное, мяч пахнет потом, кожей, может, даже резиной. Я не знаю, какой у него запах, но Джим — знает.
Он тянется к нему, будто это самое интересное, что он видел за день.
Я не знаю, что в этом такого. Для меня это просто игра. Для него — что-то большее.
Парни на площадке заметили скорее Джима, чем меня. Я привык к этому — собаки всегда вызывают больше интереса, чем их хозяева. Джим не возражал. Он завилял хвостом, поднял уши и сделал пару шагов вперёд, будто сам хотел познакомиться с новыми людьми.
Один из парней был выше меня, с тёмными, слегка вьющимися волосами, торчащими в разные стороны, как будто он только что снял капюшон. Второй — чуть ниже, худощавый, с короткой стрижкой и тёмными татуировками в виде чёрных колец на запястьях.
Кудрявый первым подошёл ближе.
— Привет.
— Привет... — ответил я с лёгким сомнением в голосе.
Я не особо любил болтать с незнакомцами, но он не выглядел угрожающе. Скорее, наоборот — в его голосе звучала лёгкость, как будто он умел заводить разговоры с кем угодно.
— Это же золотистый ретривер?
— Эм... да.
— Можно погладить?
— Думаю, да.
Он тут же опустился на корточки и протянул руку к Джиму, осторожно, будто проверяя его реакцию. Джим тут же ткнулся ему в ладонь, потёрся носом о пальцы, а затем облизнул руку, словно подтверждая: да, ты мне нравишься.
— Какой ты пушистый пёс... Красавец, — протянул парень с улыбкой, почесав Джиму за ухом.
Я просто смотрел на это, ощущая странное чувство. Люди всегда проявляли интерес к собакам, и мне нравилось, что Джим получал внимание. Но в такие моменты я чувствовал себя будто в тени. Будто я всего лишь придаток к нему.
Кудрявый парень внезапно повернулся к своему приятелю и окликнул его:
— Хэй! Тайлер, посмотри, какое чудо!
Тайлер, как его назвали, лениво бросил взгляд в нашу сторону и пожал плечами.
— Мм... да, вижу.
Он явно не разделял энтузиазма друга.
— Идиот, иди сюда! Он ждёт твоих ласк!
Тайлер ничего не ответил, но спустя пару секунд отбросил мяч ногой к краю площадки и медленно подошёл.
Но, в отличие от кудрявого, он не стал тянуть руку к Джиму, не наклонился, не попытался его погладить. Он просто стоял рядом и смотрел.
Но смотрел не на собаку.
А на меня.
Я невольно почувствовал себя неуютно. В голову тут же полезли странные мысли — может, я надел что-то несочетаемое? Может, я выгляжу глупо? Я не умею подбирать цвета, я вообще их не вижу, и моя одежда для меня — просто оттенки серого. Но если у него такой пристальный взгляд, значит ли это, что я выгляжу странно?
Кудрявый, кажется, не заметил этого напряжённого момента и поднялся, легко хлопнув себя по коленям.
— Слушай, не хочешь поиграть с нами? Нас двое, и это немного скучно. Что скажешь?
Я посмотрел на них.
Игра — это всего лишь игра. Маленький эпизод, который ничего не значит. Скорее всего, я их больше не увижу, так что какая разница?
— Ну... я не против.
— Отлично! Ну, я Зак, — он кивнул в сторону парня с татуировками, — а это мой брат, Тайлер.
Я немного удивился. Они не были особо похожи друг на друга. Но, возможно, дело было в том, что я не видел их цветов.
— Я Джош. Этот чувак — Джим.
— Рад знакомству, Джош и чувак Джим, — усмехнулся Зак.
Тайлер не сказал ничего. Он просто развернулся, подошёл к мячу, поднял его одной рукой и, не глядя, отбросил в сторону. Мяч легко полетел по воздуху, и Зак тут же перехватил его.
Мы начали игру.
Джим сел в углу площадки, скрестив передние лапы, наблюдая за нами.
И, судя по тому, как внимательно он следил, ему было важнее смотреть не за мячом, а за мной.
Мяч стукнулся об асфальт, подскочил вверх, и я машинально потянулся за ним.
Я не был уверен, что мне стоит играть. Я не знал правил. Конечно, я видел, как люди играют в баскетбол, но одно дело наблюдать, а другое — участвовать. Я не спортивный. Да и вообще, единственное, что меня по-настоящему интересует, — это музыка.
Но сейчас... я просто позволил себе пойти на поводу у обстоятельств.
Зак явно был тем, кто играл чаще. Он двигался быстро, уверенно, легко перехватывал мяч, обходил меня и Тайлера так, будто делал это сотни раз. Тайлер же играл спокойно, неторопливо, словно ему неважно, забьёт он или нет. Его движения были мягкими, текучими, но в то же время в них чувствовалась точность.
— Ну же, Джош! — крикнул Зак, когда я неловко поймал мяч. — Давай, попробуй забросить!
Я сжал мяч в руках. Он был шероховатым, немного тёплым от солнца. Я прицелился, чуть согнул колени, а потом бросил его вверх.
Промах.
Мяч стукнулся о край кольца и отлетел в сторону. Джим вскочил на лапы, будто хотел догнать его, но потом снова сел, чуть склонив голову набок.
— Почти, — сказал Зак, подбирая мяч. — В следующий раз получится!
Я кивнул, чувствуя, как лицо начинает гореть от неловкости.
Тайлер смотрел на меня.
Не на игру.
На меня.
— Держи, — сказал он, легко перебрасывая мне мяч.
Я поймал его.
— Попробуй ещё раз, — добавил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Только обычное, спокойное предложение.
Я глубоко вздохнул, снова прицелился и бросил.
На этот раз мяч, покрутившись, попал в кольцо.
Зак одобрительно хлопнул в ладоши.
— Вот это другое дело!
Я улыбнулся. Чуть-чуть. Почти незаметно.
Мы продолжили играть.
Я не знал, сколько прошло времени — десять минут или час. В какой-то момент я просто перестал думать о том, что это временно, что я больше не увижу этих ребят, что мне, по идее, должно быть всё равно.
Но почему-то не было.
В какой-то момент, когда я почти забивал мяч в кольцо, Тайлер вдруг оказался передо мной. Я не успел среагировать — он попытался перехватить мяч, но случайно ударил меня по руке. Бросок сорвался, мяч не долетел, а я неуклюже потерял равновесие и упал на землю.
Всё было нормально. Обычный момент игры. Я собирался тут же встать, но...
Что-то было не так.
Я замер.
Сначала я даже не понял, что именно изменилось.
Глаза жгло. Мир будто вспыхнул, стал слишком резким, слишком ярким. Всё стало слишком.
Я судорожно зажмурился, но даже сквозь веки видел какой-то ослепляющий свет. Слишком много оттенков, слишком много информации, и всё это било прямо в мозг, будто кто-то с силой выдернул меня из привычного, серого и понятного мира.
В груди сжалось.
Запахи.
Они врезались в меня волной — сырая земля под ладонями, чуть горьковатый воздух, разогретый солнцем, пот, впитавшийся в ткань футболки... и что-то ещё.
Что-то терпкое, резкое, незнакомое.
Чужой запах.
Я захрипел, пытаясь вдохнуть, но это было слишком много.
Раньше я не чувствовал запахов вовсе.
Раньше мир был глухим, пустым, безликим.
Теперь он будто орал мне прямо в лицо, вырывая из привычной темноты, это было и восхитительно,и чудесно —но это было страшно.
Я в панике втянул воздух, но от этого стало только хуже.
— Джош?
Чей-то голос.
Голос.
Я поднял голову.
Передо мной склонился Тайлер.
Он смотрел на меня, нахмурившись.
Я... видел его.
Не просто силуэт.
Я видел цвет его кожи, видел цвет его глаз, видел, как солнечные лучи задевают волосы, делая их... какими-то.
Я не знал, как это назвать.
Я не знал, что это за оттенки.
Я только понял одно: мир больше не был серым.
Голова закружилась. Меня мутило.
— Эй, ты в порядке? — Тайлер тронул меня за плечо.
Я дёрнулся от этого прикосновения, будто от удара током.
— Я... — мой голос дрогнул.
Я боялся открыть глаза снова.
Но больше всего меня пугало то, что этот кошмар не заканчивался.