Моя маленькая катастрофа

Люка шёл по ночному Парижу, но не видел ни огней, ни теней. Весь мир сузился до вибрации в его кончиках пальцев — той, что осталась от прикосновения к её руке, — и до оглушительного гула в ушах, который был тише любого концертного рёва, но громче всего, что он когда-либо слышал. Это был гул его собственной крови, бешено пульсирующей в висках.
«Моя маленькая катастрофа».
Слова, сорвавшиеся с его губ у её подъезда, теперь эхом отдавались в нём самом, с каждым шагом становясь всё громче. Руки, привыкшие сжимать гриф бас-гитары с уверенной силой, были влажными и слегка дрожали. Он засунул их в карманы джинсов, пытаясь скрыть дрожь даже от самого себя.
Боже, что я наделал? — пронеслось в голове. «Катастрофа»? Кто вообще так говорит? Она сейчас сидит там наверху и думает, что я полный идиот.
Он всегда был тем, кто контролировал ситуацию. На сцене — владел вниманием толпы. В жизни — ограждал себя лёгкой, беззаботной улыбкой и стеной из громких аккордов. Он позволял людям приближаться, но никогда не подпускал их по-настоящему близко. До неё.
С ней всё пошло наперекосяк с самой первой секунды. С того момента, как Маринетт показала ему тот эскиз. Это был не просто дизайн. Это было… узнавание. Как будто кто-то заглянул в самый поталённый уголок его души, где рождались самые сырые и честные мелодии, и переложил их на бумагу. И когда он увидел её — эту тихую, вечно взволнованную девушку с глазами, в которых плескалась целая вселенная оттенков серого и робкой надежды, — он понял, что защитные стены дали трещину.
А потом была её музыка. Не та, что она слушала, а та, что жила внутри неё. Её способность видеть звук, ощущать его текстуру. Когда она говорила о «жужжащем басе» или «зигзагообразном шве», это не было просто метафорой. Для неё это была реальность. И для него, впервые в жизни, эта реальность стала разделённой.
Он вспомнил её на концерте. Одну у стены, такую хрупкую на фоне бушующего моря фанатов. И тот момент, когда их взгляды встретились. В этот миг он не видел никого, кроме неё. Всё его нутро, вся его энергия, которую он обычно рассеивал на весь зал, сфокусировалась в один луч, направленный на неё. Играть для неё одной было одновременно самым пугающим и самым освобождающим ощущением в его жизни. Она была его якорем и его парусом одновременно.
И вот он, Люка Куффен, который мог запросто завести толпу парой слов и улыбкой, стоял перед ней и заикался, как подросток, впервые пригласивший девушку на танец. А это прозвище… Оно вырвалось само, из какого-то потаённого, честного места. Потому что она и была катастрофой. Самой прекрасной. Она ворвалась в его упорядоченный хаос и внесла в него свой, совершенно новый, непредсказуемый и ослепительный беспорядок. Беспорядок, в котором он вдруг захотел остаться навсегда.
Он добрался до баржи, его пустынного убежища. Тишина здесь была громовой после грохота паба. Он сел на край дивана, где она обычно шила, и провёл ладонью по потертой ткани. Здесь ещё пахло ею — лёгким ароматом ткани, ниток и чего-то неуловимого, что было просто её.
А что, если она передумает? — ядовитая мысль впилась в него. Что, если завтра утром она одумается и поймёт, что музыкант с баржи — не лучшая партия для такой… для такой она?
Он привык к поверхностному восхищению. К восторженным взглядам фанаток, которые видели в нём лишь образ — косуху, гитару и дерзкую улыбку. Они не видели парня, который сомневается в каждой второй написанной ноте, который боится, что его творчество — всего лишь шум. А она… она видела. И не просто видела — она принимала это, облекала в форму, делала осязаемым и настоящим.
Он боялся. Боялся этого хрупкого, нового чувства, которое было таким острым и настоящим, что почти причиняло боль. Боялся, что его собственная неуклюжесть в мире настоящих, а не сценических эмоций, всё испортит.
Люка лёг на диван и уставился в потолок, заложив руки под голову. Перед глазами снова встало её лицо, озарённое светом фонаря, когда она согласилась и на прозвище, и на свидание. Та улыбка… Она была не такой, как все остальные. В ней не было ни капли притворства или желания понравиться. Это была улыбка чистого, сияющего счастья, и он был его причиной.
И в этот момент страх отступил, сменившись волной такой всепоглощающей, оглушительной нежности, что у него перехватило дыхание. Он хотел снова увидеть эту улыбку. Хотел слышать, как она говорит о музыке, смотрит на его эскизы, кусает губу в сосредоточении. Хотел быть тем, кто вызывает у неё этот свет.
Завтра. Свидание. Настоящее.
Он зажмурился, и на его лице, без его воли, расплылась медленная, почти невесомая улыбка. Та самая, которую он никогда не позволял себе на сцене. Улыбка облегчения, надежды и какой-то детской веры в чудо.
Его маленькая катастрофа. В этих словах была не только её хаотичная прелесть, но и его собственная готовность рухнуть вместе с ней — в неизвестность, в новую мелодию, в нечто, что было страшнее и прекраснее любого концерта. И он, впервые в жизни, не просто был готов к этому падению. Он ждал его с нетерпением, чувствуя, как его когда-то неуклюжее сердце начинает отбивать новый, ясный и безупречный ритм — ритм, в котором было только её имя.