Создания ночи

Любовь всегда с привкусом крови.
Одиночество всегда с привкусом алкоголя.

Эдгар Аллан По.

То ли одиночество топило его в алкоголе, то ли он топил одиночество на дне бокала виски.

Джеймс Ванденберг редко выходил в свет и предпочитал избегать общества людей. Поэтому каждое его появление в городе неизменно привлекало внимание. Посетители бара украдкой поглядывали на загадочного мужчину в чёрном пальто, который впервые за несколько месяцев решил почтить их своим присутствием — с тех пор как переехал в Фэллмор.

В каждом маленьком и тихом городе всегда ходили нелепые слухи о странном отшельнике. Он жил на опушке леса, в жутком старинном особняке, окутанном густыми туманами. Его дом связывали с мрачными тайнами и дурной репутацией. Но никто не знал, откуда появился его новый хозяин, унаследовавший титул виконта вместе с владениями, и почему он предпочитал жизнь в полном одиночестве.

Безупречные манеры, холодная отстранённость, внешняя привлекательность и замкнутый образ жизни лишь усиливали интерес к его персоне. Всё это действовало как масло, подливаемое в огонь людского любопытства.

Осенний вечер навевал привычную меланхолию. В холодных голубых глазах отражались огоньки городка, а улица тонула в мокрых листьях. Джеймс без всякого любопытства рассматривал редких прохожих с открытой мансарды бара, где таился его тихий столик. Кутаясь в пальто, горожане безмолвно скользили мимо, как тени, едва различимые в сумраке.

— Становится прохладно, — раздался тонкий голос официантки. Она подошла к столику, поправив огненно-рыжую прядь за ухо. — Позволите предложить вам плед, мистер Ванденберг?

Жёлтые гирлянды, протянутые над террасой, мягко мерцали, будто крошечные звёзды, сорвавшиеся с небес. Их тёплый свет ложился на черты девушки, подчёркивая нежный изгиб скул и лёгкий блеск в глазах.

— Мне не холодно, Роузи, — отозвался он, с ленивой грацией приподнимая бокал. — Меня греет любовь к алкоголю. Но я польщён вашим вниманием.

— Может, вы хотите повторить заказ?

— Я бы не отказался от кофе. Двойной эспрессо, пожалуйста.

— Смешиваете виски и кофе? Как по-ирландски, — подметила она с тёплой, почти домашней улыбкой, чиркнув ручкой в блокноте.

— Мы ведь в «Бейлисе», — иронично произнёс Ванденберг, слегка подняв бровь. — Чудесное название для бара. Впрочем, и само заведение весьма успешно пользуется популярностью в городе.

— Говорят, вы здесь совсем недавно, — неловко заговорила Роузи, переминаясь с ноги на ногу. — В Фэллморе.

— Хотите что-то спросить? — сухо бросил он, одарив её скептическим взглядом.

— Я учусь в академии «Ванденберг» уже второй год. Вы ведь прямой потомок основателя? Того самого Энгеля Кайта Ванденберга, которого прозвали «Тëмный граф».

— Разве это не очевидно? — виконт выдал слабую улыбку, но глаза его оставались бесстрастными.

— Прошу прощения, — она смущённо опустила взор в блокнот. — Что-нибудь ещё? Может, десерт или закуску?

— Это всё.

Словно уловив его настроение, рыжеволосая забрала опустевшую тарелку и поспешно скрылась в глубине зала.

Мужчина сделал глоток виски, позволив крепкому напитку обжечь горло. Он вернулся к глубоким размышлениям. Но в какой-то момент все его мысли нещадно вырвали из головы: нечто невообразимое донеслось до чуткого слуха, как тихий шёпот чего-то потустороннего и давно забытого.

Мелодия виолончели разливалась в воздухе сквозь звон бокалов за соседним столиком и треск огня в камине. Глубокие ноты резали сердце, пробуждая тревогу. Мрачная и тоскливая. Она плыла мимо шума улиц и приглушённого звука фортепиано из соседнего ресторана.

Именно эту композицию знал лишь один человек.

Джеймс внезапно вскочил с места. Его движение оказалось настолько резким, что он невольно задел локтем официантку, которая бесшумно подошла к столику с подносом в руках. Чашка выскользнула, и тёмная жидкость обрушилась на идеально белую рубашку виконта, оставив на груди огромное пятно. Тепло кофе моментально распространилось по ткани, а треск разбившегося фарфора тут же привлёк взгляды всех посетителей на крыше здания.

Роузи побледнела. Её лицо стало воплощением испуга и неловкости.

Ванденберг, стоя как статуя, лишь хладнокровно перевёл глаза на девушку. На его лице не было ни тени раздражения. Только холодный, безмолвный укор.

— Умоляю, простите! — воскликнула она с отчаянной мольбой, прижав поднос к груди и сцепив руки, как будто это могло смягчить случившееся. — Я такая неуклюжая!

— Не столь значимо, — спокойно отмахнулся мужчина. — Это всего лишь чашка. Я сам виноват. Прошу прощения, мисс.

Тон голоса оставался безупречно ровным, как полированный лёд, но что-то неуловимое заметалось в его взгляде. Внутри возникла тревога, вызванная вовсе не испорченной рубашкой, а скорбной музыкой, что продолжала разливаться где-то на улице.

Джеймс обернулся в сторону центральных кварталов к источнику звука. Но ничего не увидел.

— Но ваша рубашка... — не унималась официантка, вынудив вновь обратить на себя внимание. — Мне так жаль. Прошу, простите меня, мистер Ванденберг.

— В этом нет важности, — повторил он, и его слова прозвучали, как мерный удар сердца, отсекающий малейшую важность материального. — Это всего лишь вещь.

Виконт поспешно вынул из бумажника несколько крупных купюр и оставил на столе значительно больше, чем требовала ситуация.

— Хорошего вечера, Роузи.

Девушка опустила голову, не решаясь взглянуть ему в глаза.

Слегка поправив воротник пальто, Джеймс, как ни в чём не бывало, уверенно двинулся к выходу. Любопытные глаза людей провожали его, как фигуру из чёрно-белого фильма, уходящую в вечернюю дымку.

Он спустился по винтовой лестнице и покинул бар. Одержимый игрой на виолончели, Ванденберг устремился на её зов. Старинные фонари отбрасывали мягкий янтарный свет. Их очертания терялись в густых клубах тумана. Лёгкий ветерок доносил шорохи ночных улочек, и едва уловимый запах дыма из соседних каминов.

Как только его нога коснулась старой брусчатки, тихая ария струн внезапно оборвалась, словно её унесло ветром в беззвёздную ночь. И только редкие шаги по мостовой глухо отзывались эхом, нарушая этот безмолвный покой.

— Мистер Ванденберг! — раздался бодрый, но слегка дрожащий пожилой голос. Он проникал в туман, как если бы его владелец давно ждал возможности кого-то окликнуть. — Доброго вечера!

Седовласый мужчина приветливо помахал рукой. Он сидел в тени маленького сквера над доской, у которой были хаотично раскинуты шахматные фигуры, успевшие пережить несколько сражений за сегодня.

Одиночество или азарт — что-то постоянно побуждало Рихтера выходить из дома, брать с собой старую доску и аккуратно расставлять фигуры, будто призывая судьбу прислать ему случайного собеседника. Так он часами сидел в задумчивом и тоскливом молчании, терпеливо ожидая, что какой-нибудь прохожий не устоит перед шахматной партией и мимолётной беседой.

Именно так они и встретились впервые: Ванденберг, при всей своей холодной отрешённости, не смог пройти мимо грустного старика. И с тех пор, как заведённые гроссмейстеры, они раз за разом начинали игру. Но виконт, несмотря на уверенность в своей стратегии, умудрялся проигрывать, словно загадочный старец знал все его ходы наперёд.

— Мистер Батлер, — Джеймс приветливо кивнул и приблизился. Уголки его губ дрогнули в сдержанной, но тёплой улыбке. — Позвольте помочь собрать шахматы. Уже поздно. Проводить вас домой?

— Ох, нет, — Рихтер мягко отмахнулся, продолжая неторопливо складывать фигуры в потёртую шкатулку. — Я жду свою внучку, она вот-вот должна прийти за мной.

Мужчина принялся помогать старику с шахматами. Батлер мельком посмотрел на виконта и, заметив пятно от кофе, горько усмехнулся:

— Что с вашей рубашкой, милорд?

Ванденберг застыл. Слово «милорд» ударило в сознание, как осколок забытых времён. Его рука, сжимающая чёрного ферзя, напряглась, готовая раздавить фигурку. Он метнул настороженный взгляд на шахматного партнёра.

Из всех возможных обращений старик выбрал то, которым его давно уже никто не называл. Сегодня это слово звучало так же странно и старомодно, как антикварный предмет, пылящийся в витрине музея.

Виконт оградился от навязчивых мыслей. Решил не поддаваться паранойе. Должно быть, Рихтер всего лишь намекнул ему на нынешний статус, а не на призрачные отголоски забытых веков.

— О, это случилось по моей вине, — хмуро объяснил Ванденберг, продолжая складывать шахматы. — Ненароком поставил официантку в неловкое положение.

— Давно тебя не видно, Джеймс, — с лёгким укором заметил шахматист, пристально взглянув на него из-под седых бровей.

Мужчина присел напротив старика, складывая шахматную доску. Он внимательно всматривался в морщинистое, но по-своему благородное лицо мистера Батлера.

— В Фоллен-Холле работы не счесть, — ответил владелец с лёгкой усталостью. — Перебираю старый хлам. Так сказать — разбираю слои прошлого. Последний раз особняк реставрировали полвека назад, и сейчас я задумываюсь, не привести ли свой дом в порядок.

— Многие местные жители сторонятся его, — Рихтер прищурился, его тёмные глаза блеснули хитрым интересом. — Говорят, это самое жуткое место в Англии. Даже особняк Тюдоров не сравнится своей зловещей репутацией с Фоллен-Холлом. И всё же, таково твоё наследие.

— У меня нет причин гордиться своим предком, Рихтер. Энгель Кайт построил Фоллен-Холл и основал академию, но он же положил начало всему тёмному, что, возможно, не покидает эти места до сих пор.

— Тёмный граф давно стал мифом — воплощением местного Дракулы, — безрадостно ухмыльнулся старик. — Но молодёжь нынче тянется ко всему мистическому и загадочному, пытаясь найти в этом какое-то утешение или способ сбежать от повседневности.

— Удивительно, как современность превратила его в некий символ мрачного величия, почти достойного восхищения, — Ванденберг выпрямился, поправляя воротник пальто, и кивнул с почтительной сдержанностью. — Прошу прощения, мне пора идти.

Батлер помахал рукой. В его взгляде сквозило понимание, смешанное с обеспокоенностью, как будто за этим кратким разговором скрывалось куда больше, чем можно было выразить словами.

Джеймс застегнул пуговицы на пальто, скрывая кофейную кляксу на рубашке, и покинул сквер.

Он остановился на безлюдной мостовой и вытащил серебристый портсигар. Не глядя извлёк одну сигарету и, едва заметно нахмурившись, поднёс её к губам. Щёлкнул зажигалкой — движение точное, почти механическое. Скорее жест привычки, чем осознанное желание. Слабый огонёк на мгновение осветил его лицо, выхватывая резкие линии широких скул и глубокую тень под глазами. Мужчина выдохнул едкий дым и направился дальше.

И тогда он увидел её.

Её фигура с удивительным достоинством в осанке неторопливо скользила вдоль тротуара. За спиной — массивный чехол с музыкальным инструментом. Виолончель. Свет фонарей мягко касался длинных, чернильных волос, придавая им глубокий, таинственный блеск. Безразличный взор обвивал кофейные вывески и витрины бутиков. До неприличия обворожительна, до мурашек холодна.

Казалось, девушку не волновал ни этот городок, ни его жители — как будто её мысли витали где-то за пределами этого мира.

Ванденберг замер на другой стороне улицы, скрытый под сенью деревьев, как незримый наблюдатель. Двести лет минуло, а её красота всё ещё пронзала его сердце.

Сигарета выпала из пальцев, оставляя едва заметный шлейф дыма. И откуда-то из глубин подсознания поднялось что-то древнее и нечеловеческое.

Едва сдерживая подступающую дрожь, Джеймс стиснул кулаки, резко повернулся и поспешно двинулся прочь, стараясь скрыться от незримого магнетизма, тянувшего его обратно.

Он больше не тот, кем был когда-то. Она больше не та, кого он знал.

Виконт направлялся без цели, не разбирая дороги. Улицы тонули в сизом тумане, и фонари, размытые влажным воздухом, казались глазами призраков, наблюдавших за каждым его шагом. Город засыпал, но мужчина чувствовал — он дышит. Каменные фасады домов, старинные мостовые, редкие звуки шагов вдалеке — всё сливалось в одно сплошное эхо, гулкое и вязкое, как воспоминание.

Мужчина не знал, куда идёт. Просто шёл — прочь от баров, от голосов, от света. Прочь от неё. И только когда фонари начали редеть, а тротуар сменился гравием, он понял, куда привела его дорога.

Перед ним раскинулось кладбище.

Старое, обвитое туманом, с чугунными воротами и мхом на надгробьях. Металл под ладонью был ледяным, когда Ванденберг отворил створку. Скрип ворот разнёсся в тишине, как вздох.

Ноги сами несли его по узкой тропе между могилами. Где-то рядом скрипнула ветка, послышался гул далёкого колокола — и всё вокруг застыло.

Джеймс остановился у старой могилы. Камень был покрыт лишайником, а на нём — выцветшая гравировка, едва различимая в лунном свете.

Он провёл пальцами по выбитым буквам, чувствуя подушечками шероховатость веков. Имя. Едва различимое, но родное до боли.

Мэри Эллен Стюарт.

Сердце гулко ударило в груди, откликнувшись. Виконт опустил голову, и на мгновение ему показалось, как в воздухе проскользнул шёпот — тихий, опасный, едва уловимый.

Сквозь пелену тумана за пределами кладбища ему приглянулся силуэт. Он застыл на холме возле часовни в длинном чёрном плаще. Стоял неподвижно. Наблюдал за ним — или ждал. Мгновение длилось мучительно долго. Ветер качнул ветви, заставляя тени играть на надгробиях.

Фигура чуть кивнула, приглашая за собой.

Мужчина устремился за ним. Каждый шаг отдавался гулом в висках. Гравий хрустел под подошвами и шептал слова, которых он не хотел слышать.

Когда виконт приблизился к подножию холма, фигура медленно развернулась и двинулась к часовне, растворяясь в густом тумане.

Джеймс поднялся по каменным ступеням. Дверь осталась приоткрытой. Изнутри веяло холодом, запахом воска, пыли и сырости. Он вошёл, и пространство словно сомкнулось за его спиной.

Внутри царил полумрак. Несколько свечей тлели у алтаря, отбрасывая дрожащие блики на стены. Воздух был неподвижен, как будто время здесь остановилось.

Парень в чёрной мантии сидел на одной из передних скамеек, спиной к входу. Создавалось впечатление, что он молился. Или просто слушал.

— Это ты привёл её в город, не так ли? — процедил виконт, и в его словах слышалась не столько претензия, сколько выжженная усталость. — Всегда умел превращать мою жизнь в ад.

Собеседник чуть повернул голову. В полумраке его лицо казалось моложе, чем следовало бы ожидать, но голос прозвучал с той ледяной сталью, что не знает возраста: глубокий, ровный, исполненный тихой угрозы.

— Если прикажут убить её — ты подчинишься. Безоговорочно, — напомнил он спокойно, откинув капюшон. — Либо ты можешь освободить меня, и вместе мы сможем разорвать твои оковы. Сорвём цепи, и тогда начнётся другое.

Джеймс обошёл ряд скамеек и подошёл ближе. Свет свечи выхватил черты юноши: правильный профиль, густые чёрные волосы, а глаза — цвета кромешной тьмы. Под мантией угадывалась академическая форма. И в этой несовместимости — лёгкая театральность и скрытая власть. Его взгляд был древним, несоразмерным его возрасту. В нём хранились века.

— Моя свобода в обмен на твою? — прохрипел мужчина с мрачной усмешкой. — Ты знаешь, что этого не случится.

— Ты не понимаешь, — улыбнулся тот так, что улыбка застряла где-то между приветствием и приговором. — Это лишь вопрос времени. Я вернусь — и тогда твоя жалкая жизнь покажется тебе раем.

Ванденберг нахмурился. Он посмотрел на мраморный пол, на тусклый отблеск свечей, на скамью, где сидел юноша-не-юноша, и ответил тихо, но твёрдо:

— Моя жалкая жизнь лучше твоего заточения.

— У тебя есть время подумать, — отозвался парень шёпотом, где слышался приглушённый смех. — Я — часть тебя. Ты — моя кровь. Мы связаны навсегда.

Слова ударили по нему холодной волной. Виконт развернулся и пошёл к выходу без ответа. Дверь часовни скрипнула за его спиной, и в тот же миг голос снова донёсся до него, уже не требуя ответа:

— Я всегда буду с тобой, Джеймс.

Шаги по влажному асфальту уносили прочь. Туда, где память и долг сплетались в решимость, а позади оставались древние угрозы — тихие, но неизбежные.

То ли тьма принадлежала ему, то ли он принадлежал ей.