19 Глава
- Доктор Мейсон не смог прийти сегодня, - привычно отозвался врач. - Меня зовут доктор Леви. Я посмотрю вас вместо него.
- По мне так лучше Джек Мейсон.
- Постараюсь его достойно заменить.
- Я всегда говорил, что переживу старого дуралея, - дядя Джулиан захихикал. - Чего вы мне голову морочите? Джек Мейсон уже три года как умер.
- Мистер Блеквуд, - произнес врач. - Вы золото, а не пациент. - Он тихонько прикрыл дверь.
Я решила было выбрать третьим волшебным словом наперстянку, но его же произносили сплошь и рядом, и я остановила свой выбор на слове Пегас. Взяла из горки фужер, трижды четко произнесла в него мое слово, потом налила туда воды и выпила. Дверь в комнату дяди Джулиана открылась, и врач остановился на пороге.
- Так и запомните, - договаривал он. - И до следующей субботы.
- Шарлатан, - сказал дядя Джулиан.
Врач с улыбкой обернулся к нему, потом мгновенно стер улыбку с лица и снова заторопился. Схватил плащ и устремился в прихожую. Я пошла следом, но он уже сбегал по ступеням.
- До свидания, мисс Блеквуд. - Даже не обернувшись, он влез в машину и взял с места в карьер - к воротам и на шоссе. Я заперла парадные двери и подошла к лестнице.
- Констанция, - окликнула я.
- Иду, - отозвалась она сверху. - Иду, Маркиса.
К середине дня дяде Джулиану стало лучше, он сидел на припеке в полудреме, сложив руки на коленях. Я лежала рядышком на мраморной скамейке - маминой любимой, а Констанция сидела на корточках и возилась по локоть в черной земле, будто сама проросла из этой земли; она месила и месила грязь - глубоко, у самых корней.
- Было чудесное утро, - мерно говорил дядя Джулиан. - Чудесное солнечное утро, никто из них и не подозревал, что утро это - последнее. Она спустилась вниз первой - моя племянница Констанция. Проснувшись, я услыхал, как она ходит по кухне; я тогда спал наверху, мог еще взобраться по лестнице, у нас с женой была спальня наверху; я тоже тогда подумал: «Чудесное утро»; мне и невдомек было, что оно последнее. Потом я услышал племянника, нет - сперва брата, брат спустился вниз вслед за Констанцией. Он насвистывал. Констанция?
- Что?
- Что он всегда насвистывал, причем жутко врал?
Констанция задумалась, по-прежнему копаясь в земле, и тихонько напела. Я узнала и содрогнулась.
- Ах да, конечно. У меня с музыкальным слухом всю жизнь плоховато: что люди говорят, что делают, как выглядят - помню, а что поют - убей Бог, не помню. Итак, брат протопал следом за Констанцией, ему и дела нет, что всех перебудит, что я мог бы еще поспать; я, впрочем, в это время уже не спал. - Дядя Джулиан вздохнул и с любопытством обвел взглядом сад. - А он и не ведал, что это его последнее утро. Знай он свою судьбу - вел бы себя потише. Они там внизу разговаривали с Констанцией, и я сказал жене: «Вставай да одевайся, мы живем в семье брата, и следует всячески выказывать им нашу приязнь; одевайся и иди на кухню к Констанции». Жена так и сделала - наши жены всегда были нам послушны; впрочем, невестка моя в то утро нежилась в постели - возможно, ей было небесное знамение, и она решила отоспаться здесь, на грешной земле. Теперь уже голоса всех троих - брата, Констанции и Дороти - доносились с кухни. Потом и мальчик спустился, и я принялся одеваться. Констанция?
- Что, дядя Джулиан?
- Знаешь, я тогда еще сам одевался - вплоть до последнего дня. Я ходил сам, и одевался сам, и ел, и ничего у меня не болело. И спал я тогда глубоко, как спят крепкие мужчины. Я был уже не молод, но крепок, спал хорошо и сам одевался.
- Накрыть тебе ноги пледом?
- Нет, дорогая, спасибо. Ты всегда была мне хорошей племянницей, хотя есть некоторые основания считать тебя неблагодарной дочерью. Невестка спустилась на кухню прежде меня. На завтрак были оладьи - маленькие тоненькие оладушки; брат съел яичницу из двух яиц, а моя жена налегла на колбасу, хотя я ее аппетитов не поощрял - ведь мы жили в семье у брата. Она ела домашнюю колбасу, приготовленную Констанцией. Констанция?
- Что, дядя Джулиан?
- Знай я тогда, что это ее последний завтрак, не сердился бы за колбасу. Удивительное дело: никто - ну никто! - и думать не думал, что завтрак последний, они бы тогда, наверное, тоже для нее колбасы не пожалели. Брат всегда следил: что и сколько съели мы с женой, и порой отпускал замечания; он был справедливым человеком и еды не жалел, если ели в меру. Констанция, он в то утро смотрел, как моя жена ест колбасу. Поверь, мы его не объедали! Сам-то он ел и оладьи, и яичницу, и колбасу, но я чувствовал, что он вот-вот сделает Дороти замечание. Зато мальчишка уплетал - аж за ушами трещало. Этот последний завтрак был исключительно хорош, приятно вспомнить.