30.
Я приехал к отцу без навигатора — туда, где когда-то был дом, а давно уже стал клеткой. Охрана впустила молча. Слишком молча.
Дверь в гостиную была открыта.
Он сидел в своём любимом кресле — развалившись, уверенный, спокойный, как будто это обычный вечер. В руке — стакан с коньяком, на губах — знакомая самодовольная линия.
А напротив…
Ира.
Связанная. Руки за спиной, рот заклеен, глаза бешено бегают по комнате. Она дернулась, как только увидела меня.
Чуть в стороне — Артём. Его держали двое охранников за плечи. Он был побит, но стоял прямо. Злой. Живой.
У меня внутри что-то оборвалось.
— Ты чё творишь?! — голос сорвался сам. — Ты вообще с ума сошёл?!
Отец даже не шелохнулся. Только медленно поднял на меня взгляд. — Здравствуй, сынок. Воспитание, как всегда, хромает.
— Их-то за что?! — я шагнул вперёд, но охранники сразу напряглись. — Они вообще ни при чём!
Он усмехнулся, сделал глоток. — При чём. Все, кто рядом с тобой, теперь при чём.
Я сжал кулаки.
— Это уже не шутки. Отпусти их. Если у тебя ко мне вопросы — давай со мной и разбирайся.
— Я и разбираюсь, — спокойно ответил он. — Я тебя предупреждал. Чётко. Я сказал: убери от себя эту девку.
— Не смей так говорить про Олю, — процедил я. — Ты не имеешь права.
Он встал. Медленно. Подошёл ближе, так, чтобы я чувствовал его дыхание.
— Имею. Потому что ты — мой сын. Потому что всё, что у тебя есть, — от меня.
Он наклонился ко мне:
— А ты что сделал? Не послушал. Продолжил с ней возиться. Обжиматься. Любовь играть.
— Это не твоё дело, — я смотрел ему прямо в глаза. — Я её люблю. И не брошу.
Его лицо стало жёстким. — Бросишь.
— Нет.
Он резко повернулся к Ире, взял её за подбородок, заставив посмотреть на меня.
— Видишь? Вот цена твоего “нет”.
Ира замычала, глаза наполнились слезами.
— Оставь их в покое! — сорвался я. — Ты больной, слышишь?!
— Я прагматичный, — холодно ответил он. — У тебя есть выбор, Гриша.
Он снова посмотрел на меня:
— Ты исчезаешь из жизни Оли. Навсегда.
— Или я испорчу жизнь. Твоих друзей. Потом — её.
У меня внутри всё похолодело.
— Ты не посмеешь… — глухо сказал я.
Он усмехнулся. — Я уже посмел.
Я стоял посреди этой комнаты и впервые в жизни понял: это не отец. Это враг.
И если я сейчас не сделаю правильный шаг — пострадают не только они. Пострадает она.
-
Я долго не могла решиться постучать. Рука дрожала, будто дверь была не деревянной, а стеклянной — шаг, и всё рассыплется. Но я всё-таки постучала.
Щёлкнул замок.
Дверь открыла Татьяна Николаевна.
Она даже не успела ничего сказать — просто посмотрела на меня, и всё поняла. Моё лицо, покрасневшие глаза, губы, которые уже не держали слова.
— Олечка… — тихо сказала она.
И всё. Меня накрыло.
Я разрыдалась прямо на пороге, всхлипывая, как ребёнок. Она сразу притянула меня к себе, крепко, по-матерински, прижала голову к плечу и гладила по волосам.
— Тише, родная, тише… ты у меня, всё хорошо… дыши, дыши…
— Иру… Иру похитили… — слова рвались обрывками. — Гриша… он поехал… к нему… я не знаю, что будет… мне так страшно…
Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.
— Куда поехал Гриша?
Я сглотнула.
— К отцу… он сказал, что разберётся… а я… я ничего не могу сделать…
Её лицо потемнело. Не от злости — от боли. Но голос остался ровным, удивительно спокойным.
— Пойдём. На пороге нельзя такие вещи рассказывать.
Она взяла меня за руку и повела на кухню. Там было тепло, светло, пахло чем-то домашним — ванилью и чаем. Совсем другой мир. Не тот, в котором сейчас был Гриша.
Она усадила меня за стол, включила чайник.
— Садись, Олечка. Сейчас чай сделаем. Ты дрожишь вся.
— Я боюсь… — прошептала я, глядя в одну точку. — Вдруг с ним что-то случится… он один… а тот человек… он же…
Татьяна Николаевна поставила передо мной кружку, обхватила её моими ладонями.
— Слушай меня. Гриша сильный. И умный. Он не один — он с правдой.
Она села рядом, положила руку мне на плечо:
— А ты сейчас должна быть здесь. В безопасности. Ради него тоже.
Я кивнула, хотя внутри всё кричало.
— Ты ему очень дорога, — мягко добавила она. — И он это чувствует. Поэтому и борется.
Я сделала глоток чая. Он обжёг, но я даже не заметила.
— Если что-то будет — он позвонит, — сказала она. — А пока ты будешь со мной.
Я долго молчала, крутя в руках кружку. Чай уже остыл, а внутри всё равно жгло.
Я подняла глаза на Татьяну Николаевну и тихо спросила:
— Расскажите мне… про Алексея Николаевича.
Она на секунду застыла. Потом тяжело вздохнула, будто этот вопрос лежал у неё в груди годами.
— Ой… — выдохнула она и отвела взгляд к окну. — Не хотела я, чтобы ты когда-нибудь это спрашивала.
Она медленно села напротив, сцепила пальцы.
— Злой он человек, Оля. Не просто жёсткий — именно злой. Холодный. Если он за что-то берётся… — она покачала головой, — он идёт до конца. Без жалости.
Я сглотнула.
— Он… всегда таким был?
— Нет, — горько усмехнулась она. — Не всегда. Раньше он умел улыбаться. Умел любить. А потом… власть, деньги, страх потерять контроль. И всё. Люди для него стали фигурами. Даже собственный сын.
Она посмотрела на меня внимательно.
— Гриша для него не ребёнок. Он для него слабое место. А ты… — она замялась, — ты стала рычагом.
— Он угрожал мне, — прошептала я. — Сказал, чтобы я ушла. Что если не уйду — пострадают другие.
Татьяна Николаевна сжала губы.
— Вот видишь. Это в его стиле. Он не бьёт сразу. Он давит, медленно. Чтобы человек сам сломался.
— А Гриша? — спросила я почти шёпотом. — Почему он… такой другой?
Она улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему.
— Потому что Гриша не его. Он мой.
Потом серьёзно добавила:
— И потому что он выбрал не стать таким, как отец. Это самое страшное для Алексея Николаевича — что сын не похож на него и не боится идти против.
Я опустила взгляд.
— Я боюсь, что из-за меня…
— Не смей, — резко, но мягко оборвала она. — Не смей себя винить. Он бы нашёл любой повод. Ты просто стала тем, ради кого Гриша готов идти до конца.
Она накрыла мою руку своей.
— Запомни, Олечка. Если Алексей Николаевич что-то начал — это опасно. Но если Гриша что-то начал — он не отступит. И он никогда не отдаст то, что любит.
Я почувствовала, как к горлу снова подступают слёзы.
— Всё будет тяжело, — тихо сказала она. — Но ты уже часть этой семьи. И я тебя не отпущу одну в этом аду.
Я кивнула. И поняла: назад дороги нет.
Татьяна Николаевна ещё немного посидела рядом, гладила меня по волосам, как маленькую. Говорила тихо, ровно, будто укладывала не меня — а мои страхи.
— Всё будет хорошо, родная… — повторяла она. — Гриша сильный. Он справится. А ты сейчас просто подожди. Самое сложное — это ждать, я знаю.
Я кивала, вытирая слёзы ладонью. Внутри всё ещё трясло, но рядом с ней становилось чуть тише. Чуть безопаснее.
Она встала, накинула на меня плед.
— Посиди тут. Я пойду лягу. Если что-то случится, если он позвонит или ты просто испугаешься — сразу буди меня. Не думай, не стесняйся. Хорошо?
— Хорошо… — прошептала я.
Она задержалась в дверях, ещё раз посмотрела на меня — внимательно, по-матерински.
— Ты не одна, Оля. Запомни это.
Дверь спальни тихо закрылась.
Я осталась одна в гостиной. Села на диван, подтянула колени к груди, укуталась в плед. В квартире было тихо — слишком тихо. Часы на стене тикали так громко, будто отсчитывали не секунды, а мои мысли.
Телефон лежал рядом. Экран чёрный.
Я смотрела на него, будто могла силой взгляда заставить его загореться.
«Только бы всё закончилось… Только бы он был жив. Только бы он вернулся. Только бы с Ирой было всё хорошо».
Я ждала. И это ожидание давило сильнее любого крика.