Так звучал реквием
Стас
Жизнь — чёрно‑белые чернила. Рисуй по белому чёрным или по чёрному белым — разницы нет.
Я не рисую. Я не живу. Я не чувствую.
Я лишь держу пузырёк, который забрал мою Лилит. Жестоко. Неумолимо. Он не прощает ошибок.
Я мог бы вечно смотреть из окна на то место, где она лежала. Где видела меня так, будто расплатилась за долги кровью и слезами. В её лице застыло благоговение, свобода — редкие, хрупкие краски бордо в момент, когда жизнь окончательно покидает тело. Меня гнетёт факт моего существования. Будто всё было прописано заранее, а я упустил единственную деталь: в её истории был я...
С того дня похорон я не говорил ни слова. Голоса стали противны. Всё стало безразлично.
Хриплые всхлипы над её бледным телом, отца увели неизвестно куда — да и пусть. Мать умерла. Сестра уехала.
А Эсма... моя нежная и грубая Эсма...
Её фамилия сама вырывается из тишины:
— де Мартель.
Какая быстрая история. Какой морталис.
Пустота.
Часы: тик‑так, тик‑так.
Передо мной деревянный коробок. Сразу после её смерти я купил редкие яды. Я насчитал пять флаконов. Что я собираюсь с ними делать?
Приму их все.
Я не должен быть здесь. Я должен был погибнуть вместе с ней — с моей прекрасной Лилит.
Она убийца.
Она убила и меня тоже — всё, что когда‑то было во мне.
Я был глуп. Всё могло сложиться иначе. И ужасно понимать это только сейчас. Я чувствовал, что что‑то идёт не по плану. Возможно, я бы не убил её. Возможно, я бы умер рядом с ней.
В её лабиринте завяли все розы.
Только тёмные лепестки и накрытый чёрной тканью рояль напоминают, что умерла она.
Мой несокрушимый цветок смерти.
Первый пузырёк. «Сангвия».
Густая, как застоявшаяся вина, но вкус у неё — металлический, будто я лизнул лезвие. Говорят, она высушивает кровь изнутри.
Прекрасно. Мне уже нечего сушить.
Второй. «Астрагель».
Туманная, почти светящаяся эссенция. Я когда‑то думал, что свет — это про надежду.
Теперь понимаю: свет — это просто удобный способ подчеркнуть тени.
Я пью, и в груди становится пусто, как в доме после похорон.
Третий пузырёк. «Некролюкс».
Он пахнет холодом. Настоящим. Таким, каким пахла её рука, когда я держал её в последний раз.
Смешно. Я теперь дрожу из‑за того, что её больше нет.
Четвёртый. «Энтропия».
Её вкус — распад.
Каждая клетка будто вспоминает, что создана из хаоса и в хаос возвратится.
Так же, как и она.
Так же, как и я.
Я подношу пузырёк ко рту и думаю:
Если бы я знал правду раньше... если бы она сказала... если бы я...
Но слова «если бы» — всего лишь новая форма боли.
Пятый. Последний. «Фантомис».
Прозрачный, как призрак. Почти невесомый. Он создан, чтобы завершать, а не начинать.
Я смотрю на него, и во мне впервые за долгое время нет ярости.
Только ясность.
Она умерла не от моей руки.
Но её смерть стала моей.
И когда жидкость касается моего языка, я понимаю:
моя ненависть никогда не была направлена на неё.
Я просто слишком поздно это признал.
Последнее что я чувствую, это золотой крестик в моих руках, тот что я забрал с шеи Эсмы когда та умерла.
Так звучал реквием.
