Грешница и праведник

Сказав, что Банчан сегодня занят своими делами, Хёнджин ушёл в тренажёрный зал, оставив меня с Гынсоком. Не знаю, солгал он или нет, не желая помогать мне с работой, но в воскресенье, так и быть, я смилостивилась и поверила. В воскресенье люди отдыхают, так что вряд ли кому-то захочется проводить собеседование.

Я попыталась вызнать у дядюшки что-нибудь про племянника, были ли у него ещё девушки, помимо Йеджи, чем он вообще живёт и действительно ли такой, каким кажется. Но с Гынсоком расспросы не работали, он умело увиливал и менял тему, переводил стрелки и упорно возвращался ко мне. Несмотря на это, говорить с ним было познавательно. Прежде я не любила всякие высокие материи, философствовать о жизни и грузиться о смысле бытия, но из его уст это звучало довольно увлекательно, так что о многом я невольно задумалась, а о чём-то спорила ради спортивного интереса, не зря же на дипломата училась, почему бы и не поумничать, показывая, что не лыком шита? Мы снова пытались обнаружить во мне какие-нибудь дарования или склонности, целый час проболтали о предназначении и том, чем должен заниматься человек. Дошли до понятия Дао, которое у каждого своё. Так сказала я, в ответ на что услышала:

- Иероглиф Дао состоит из нескольких частей, их нужно знать, чтобы понимать, как это - «своё Дао». – Гынсок взялся объяснять: - С санскрита, тибетского и путунхуа* почти всегда неверно переводят слова самосознание, собственный путь, самость. На других языках это всё начинает носить отпечаток собственности человека, участия его эго. Самосознание – как будто сам что-то осознаёшь. В то время как восточные философии отрицают эгоизм и эго. Правильнее говорить не о самосознании, а о естественном, исконном сознании. Так и путь – не свой, а естественный, предназначенный природой. Он не принадлежит нам, и создан не для нас, а вместе с нами, он просто есть, и в руках каждого решение, идти ли по нему, как идти, куда. Дао в правой части записывается иероглифом «главный», «голова», который можно разобрать подробнее: две чёрточки – инь и ян, вливаются в общую черту Великого Предела – тайчи. Это фундаментальные основы даосизма, что всё происходит из двух начал – мужского и женского, они образуют третье, и все вместе замыкают круг трансформации, по которому идёт цикл жизни, ведь каждая вещь, достигнув своего предела, становится собственной противоположностью. После этих трёх черт в иероглифе «главный» как раз знак, который неверно трактуют, как «собственный», «свой», хотя он означает первооснову, природу, самость не в значении себя, а в значении той уникальной базы, которую заложила природа, и которую он сам может только исказить или затемнить. Таким образом главное – это естественное существование в цикле Инь, Ян, Тайчи. Левая часть Дао имеет вид иероглифа, означающего движение, ход. Иногда его трактуют как Закон. Закон не в западном смысле, как статичная книга, которая лежит, написанная человеком, а Закон как дхамма**, необусловленное, извечное явление, ведущее постоянно от причин к следствию, неизбежно, потому этот Закон и есть движение – он неукротим и не остановим. Разве что нирваной в представлении буддистов. Так вот, Дао – это движение этим законным, кармическим методом к главному – к основам и гармонии. Дао – это возвращение к самому себе как к неотъемлемой части общего, чтобы встроиться в подходящее тебе место.

- Но раз путь создан вместе с нами и является исконной природой, то разве можем мы уйти с него? Разве не означает, что всё, что нами совершается – предопределено и соответствует нашему пути?

- К сожалению, нет. Человек из-за специфики своего разума – существо деструктивное. Он выходит за рамки, нарушает границы и гармонию, он не слушает природу и Закон, он придумывает новые, свои. Вот эти-то законы и надо отбрасывать, чтобы вернуться к естественному.

- А кто сказал, что Дао не выдумал тоже человек? Может, это всего лишь одно заблуждение из многих? – прищурилась я.

- Ничего удивительного, что ты так думаешь. Потому что ты именно думаешь – это говорит твой разум. А это одна из ловушек разума – сомнение. Попробуй день жить чувствами, и ты заметишь, что сомнения исчезли, - Гынсок проницательно улыбнулся, - впрочем, мне кажется, что тебе знаком такой образ жизни.

- Этот сплетник рассказал про меня, да? – насупилась я, скрестив руки на груди.

- Только о том, как вы познакомились.

- Он призывает включить голову, но вы говорите, что она мутит наше сознание – и как же правильно жить, по-вашему? Бездумно, чувствами?

- Чувства чувствам рознь. И чувства бывают деструктивными, и мысли. Убирай разрушительные, и живи созидательными.

- Но Природа создала смерть, стихии, болезни. Разве не в её духе разрушать тоже?

- Конечно. Но это дела Природы. Захочет – разрушит. Зачем человеку уподобляться или претендовать на её роль, брать на себя дополнительные обязанности? Природа не создавала человека своим избранником или уникальным оружием, это он сам о себе возомнил.

- Да всё равно невозможно понять, какие у неё на нас были планы. В том-то и дело, что абсолютно всё, что мы знаем о Природе – мы придумали и решили сами. Как же найти в этом потоке выдумок человечества себя, своё, правильное?

- Ты веришь в судьбу?

- Судьбу? – задумалась я, почесав висок. – Не знаю. А вы?

- Я – да. Особенно я верю в то, что не бывает случайных встреч. Люди сталкиваются с теми, с кем нужно, когда перестают упорно искать то, что им самим кажется для себя необходимым.

- Я встретила Хёнджина в тот момент, когда как раз искала кого-то вроде него, - улыбнулась я, вспомнив о споре с подругами.

- Внешне? – уточнил Гынсок. – Или ты и характер искала точно такой? – он засмеялся: - Сомневаюсь, что хоть одна девушка мечтает о парне с таким характером, Хёнджин далеко не подарок.

- Вы правы, я загадывала только внешнее, - в памяти вдруг всплыло, как Хёнджин записал себя «Present», и я подумала, то он именно презент и имеет в виду. – Но вы неправы кое в чём другом, - сказала я господину Чжану, - он на самом деле подарок. Прекрасный подарок. Только, жаль, без инструкции...

Вечером, когда Хёнджин вернулся и мы втроём поужинали, Гынсок уехал, оставив нас вдвоём, как нам уже стало привычно.

- Тебя весь день не было, - сказала я, расставляя тарелки в посудомоечной машине, - не говори, что нигде больше не был, кроме тренажёрки.

- Это что – ревность? – хотел меня смутить Хёнджин, протиравший стол. Я обернулась, прервав своё занятие:

- А почему бы и да? Как мы там условились? Если два месяца мы в серьёзных отношениях, то в этот период мы рассматриваем друг друга как будущих супругов и тех, с кем встретим старость. А значит что? У меня все права ревновать и что-то предъявлять тебе.

- Я прогулялся с Феличитой потом. Или ты всё ещё ревнуешь меня к Феличите? – ухмыльнулся он, припомнив моё заблуждение.

- А меня почему с собой не взяли?

- А тебе что, не понравилась компания Гынсока?

- Мне-то понравилась, а тебе что, не нравится моя компания?

- Хорошего понемногу, боюсь лопнуть от счастья от концентрации твоего присутствия.

- Я в тебя сейчас тарелкой кину!

- А я в тебя – тряпкой.

- Жлоб и хам!

- Капризная стерва!

- Невоспитанный упырь!

- Ну, по крайней мере, ты научилась ругаться не матом, - ухмыльнулся он, - это уже прогресс.

- Разучусь обратно!

- О чём с дядей болтали, пока меня не было?

- Вот и не скажу.

- Ну и не надо.

- Потому и не скажу, что ты не настаиваешь, значит, не так интересно, - закрыла я машину и запустила мойку, нажав на кнопку. Хёнджин подошёл к раковине и начал мыть тряпку, которой дотёр стол до блеска. Он молчал, поэтому я, не выдержав, сказала первой: - Твой дядя очень начитанный.

- Естественно, он всю жизнь либо читает, либо пишет.

- У меня бы крыша поехала от скуки.

- Слабенькая у тебя крыша, значит. – Я стукнула его по плечу. Он выключил воду и повернулся ко мне: - Что не так опять?

- Тебе начитанные девушки нравятся, да?

- С ними есть о чём поговорить.

- А со мной не о чем?!

- А разве мы не разговариваем?

- А почему ты сказал тогда, что с ними есть, о чём поговорить? Ты конкретно Юджин подразумевал?

- Господи, опять ты к ней вернулась! Ты отмотаешься от моих знакомых девчонок?

- Они же не просто знакомые, они тебе нравились!

- А если мне все девушки нравятся? Если я любвеобильный?

- Ах так? – я щёлкнула пальцами. – Я же Сынмину обещала перезвонить! Пойду, наберу его...

Хёнджин остановил меня, поймав за запястье:

- Ты любвеобильность с блядством не путай! У меня интерес хотя бы на поцелуях в состоянии остановиться, а ты свои ноги раздвигать побежишь!

- Вот и что мне делать? Дать тебе по лицу за обиду или поцеловать из-за нецензурной брани?

- Я бы предпочёл второе.

Я вырвала руку и хлестнула его по щеке. Не больно, но звонко. Его лицо отклонилось в сторону, и я в его профиле увидела поджимающиеся губы, хмурящиеся брови, становящееся демоническим, мрачнеющее выражение.

- Второе получают, доев первое. Десерт заказывать будете?

Развернувшись ко мне, Хёнджин резко подхватил меня под бёдра, усадил на убранный стол и так внезапно и рьяно начал пытаться сорвать с меня одежду, что я растерялась и не успевала перехватывать его руки. Впившись губами в мою шею, он произнёс:

- Десерт я сам возьму, - и пальцы ухватились за шнурок его спортивных штанов, надетых мною с утра. Я затягивала его, чтоб они с меня не спадали, да так мастерски, что Хёнджин в нём запутался, в возбуждении не в состоянии потянуть в правильную сторону. Я, сама возбудившись не меньше, испугавшись напора и пыла, с которыми всё происходило, воспользовалась моментом и, оттолкнув Хёнджина, перекатилась через стол на другую сторону и спрыгнула с него на пол. Мы встретились глазами, яростно пыхтящие. Я одёрнула футболку:

- Не возьмёшь!

- Не провоцируй меня, Юна! Ты же знаешь, что у тебя сил не хватит отбиться!

- Но ты же не насильник?

- Какой, к чёрту, насильник?! Ты притащилась со мной пьяная из клуба, поселилась в моей квартире, оттуда перекочевала за мной сюда, постоянно сверкая то задницей, то коленками голыми, в каком месте я окажусь насильником, если, наконец, трахну своим бренным телом твоё?!

- В насилии и за меньшее обвиняли.

- В таком случае мне пора подать в суд на тебя за надругательство над моим душевным состоянием.

- Не корчи из себя неженку.

Глубоко вдохнув, Хёнджин взял себя в руки и, опершись о стол и о чём-то подумав, оттолкнулся от него и направился на выход:

- Я пойду работать, не мешай мне, пожалуйста.

- На ночь глядя?

- Да, на ночь глядя! Вообще-то, я люблю рисовать по ночам, если бы некоторые приставучки не будили меня рано утром!

Я побрела медленно за ним, отставая, зная, что в студию он меня с собой всё равно не возьмёт. А мне хотелось ещё немного побыть вместе, но, возможно, с моей стороны это действительно жестоко, и ему уже не только порисовать, но и передёрнуть надо. Хёнджин обернулся:

- Знаешь, что? Завтра мы пойдём к Банчану.

- Правда? – удивилась я. – Устраивать меня на работу?

- Да.

- Почему ты передумал?

- Потому что я хочу посмотреть, как ты тоже будешь уставать на работе, нести ответственность, делать что-то, что не давало бы тебе трогать меня по утрам.

- Ах, это способ от меня избавиться?

- Может быть.

- Засранец!

- Будь готова, - подмигнул он и удалился.

Я поднялась в спальню, показательно топая по ступенькам, чтоб он там у себя слышал, как я недовольна, и легла в кровать. Ками пришёл ко мне, угнездившись в ногах. Быть готовой! На самом деле, я совсем не хотела работать, потому что мне всё быстро надоедало и я ненавидела обязательства. Я привыкла, что если мне чего-то не хочется, то я могу не делать, не идти. Только на лекции дисциплинировано шастала, но одно – прийти и сидеть, создавая умный вид и потихоньку дремля, и другое – трудиться, не имея права сделать перерыв по желанию, паузу. У меня начался нервяк. Ещё ничего не произошло, но я представляла, что подведу Банчана, опозорюсь перед другом Хёнджина и он пошлёт меня куда подальше. Оба пошлют. Конечно, при нём мне всё хиханьки да хаханьки, я никогда никому не показываю, что умею за что-то волноваться, но в душе мне будет стыдно и неловко, так что захочется забыть о конфузе, и я пойду напиваться. Выпивка хорошо избавляет от чувства неловкости. Но что я могу не так сделать, работая официанткой? Как в кино непременно разлить на посетителя весь поднос? Разбить посуду? Не настолько же я неуклюжая? Может, быть официанткой – это моё Дао. Гынсок же сказал, что верит в судьбу – она приводит, куда надо. Надо ли мне было в ресторан Банчана? Не узнаю не попробовав. Но пробовать, в коем-то веке, мне было тревожно. Я всегда имела чёткое представление о своей жизни. Вернее, я не задумывалась о ней, потому что всё было решено не мною, всё было ясно. Каково же изумление, когда пытаешься сама угадать, куда тебе стоит причалить! Оказывается, совсем не знаешь, что от жизни хочешь, на что способна; не сопротивлялась до этого понуканию, выходит, потому что боялась ответственности даже за саму себя и походила на комического персонажа, который рвётся в бой и машет кулаками, только если его держат крепко за шкирку, чтобы не сорвался. А отпустят – отвага пропадает. Теперь мне только одно желание стало доподлинно известно – Хёнджин, мне хочется Хёнджина, и уже не только и не столько физически, голым в постели (хотя при мысли об этом по-прежнему всё сводит), но и просто рядом. Для разговоров, споров, беготни по дому, молчанию по соседству. Для переглядок и смеха, для попыток разгадать его и быть для него загадочной. Для того, чтобы просто быть с ним. Но не так всё просто, и чтобы получить его, приходится перекраивать всё остальное. Совершенно всё. Неужели и себя? Ввязываясь в это, я была уверена, что играю, забавляюсь, прикидываюсь, но чем дальше – тем хуже. И после разговора с Гынсоком во мне родилась настоящая потребность понять, а была ли я самой собой или только становлюсь ею? Сейчас на меня влияет Хёнджин, до этого влияли родители. А какова моя истинная природа? Существует ли она без стороннего влияния? И если нет, то какая разница, под чьё влияние попадать? Выходит, мы все – продукт влияния друг на друга и никакого самостоятельного эго и индивидуализма и в помине нет, ведь я тоже на Хёнджина как-то влияю, а он на Феликса, Феликс ещё на кого-нибудь, и так по всему свету, и всё возвращается на исходную точку. Получается, безумно глупо быть эгоисткой, ведь повлияв на кого-то, ты рано или поздно получишь любой свой поступок назад, значит, на благо себе надо делать добро другим? Ну надо же, ещё полтора месяца здесь, и я стану матерью Терезой!

Потешаясь над своими выводами, но до конца неуверенная, что не воспринимаю их всерьёз, я уснула.

Не зная, во сколько лёг Хёнджин, я старалась не шуметь, когда встала. Тихо попила кофе, накормила Ками, прогулялась с ним в саду. Вернулась на кухню и, включив там телевизор, стала готовить яйца с зеленью и овощами. Яйца – универсальный продукт, это единственное, что у меня всегда получалось. Их трудно испортить, главное не спалить. Но даже к завтраку Хёнджин не появлялся, а время перевалило за десять часов. Посомневавшись, я всё-таки пошла к его закрытой двери. Подёргала за ручку и, уже надумав уйти, услышала по ту сторону:

- Что такое? – Голос сонный, значит, ещё не встаёт.

- Я завтрак приготовила, - сообщила я. Тишина постепенно разразилась шелестом одеяла, шуршанием ткани, шорохом шагов. Замок щёлкнул и дверь открылась. Хёнджин, заспанный, в пижамных штанах и футболке, привалился головой к косяку, прикрыл зевок ладонью и скрестил на груди руки:

- Если ты врёшь, я тебя под холодный душ засуну.

- Ну... я ничего особенного не сделала, яйца пожарила. И мне скучно там одной.

- Скучно, скучно, скучно! Когда ты уже избавишься от этой неприкаянности? – опять зевнул он.

- Так мы ж и собирались идти меня от неё избавлять. Ты не передумал?

- Нет.

- Поздно лёг?

- Часов в пять.

- Пошли есть.

- Сейчас умоюсь и приду.

Он спустился довольно быстро. Я пожалела его, второй день не высыпающегося из-за меня, и не стала устраивать весёлый щебет с шутками, подначками и подколами. Позавтракав, мы собрались и направились к цели. По пути я всё-таки решила проверить свои карты. Если папа не заблокировал их, то устраиваться не придётся. Но я не смогла ни расплатиться, ни снять деньги, ни поменять что-то в своём личном кабинете. Он исполнил свою угрозу. Проснувшееся вместе с Хёнджином ехидство после этого открытия взбодрилось:

- Поздравляю со вступлением во взрослую жизнь.

- Это не взрослая жизнь, а попадание на её обочину.

- Другие и похуже живут, не ной.

- Я не ною!

Мы прогуливались пешком, потому что погода позволяла. До ресторана Банчана было не так уж далеко, так что минут через двадцать мы сидели за столиком ещё не открывшегося заведения, куда он нас впустил, пили чай и кофе его приготовления, и вели «деловые переговоры».

- Не бери её, - сказал Хёнджин. Я пихнула его в бок:

- Зачем ты привёл меня сюда, если уговариваешь не брать?!

- Я – честный человек, я предупреждаю друга о рисках.

- Я постараюсь быть трудолюбивой и аккуратной. Правда! – посмотрела я на Банчана. Тот улыбнулся:

- Стараться-то все могу, вот получится ли? Ты стрессоустойчивая?

- Смотря что под этим понимать...

- Не грубить гостям, всегда улыбаться, иметь терпение отвечать по несколько раз, если потребуется.

- Чёрт...

- Да-да. Тут нужны вежливость и выносливость.

- Я могу хотя бы попытаться?

Банчан что-то полистал в органайзере.

- У меня только одно место сейчас есть, в ночную смену. Дневная с двенадцати до восьми вечера, ночная – с восьми до четырёх утра. Выдержишь не спать ночью?

- Я?! Ха! Да я вообще сова, - я покосилась на Хёнджина, - ты всё равно тоже любишь по ночам работать, так что это довольно удобно.

- Держи от неё алкоголь подальше, - сказал он Банчану, - и не ставь на бар.

Я опять ударила его локтем:

- То шляндрой выставляешь, то алкашкой, сколько можно?

- Две недели испытательный срок. Оформлять пока не буду, - не встревая в наши разборки, продолжал Банчан.

- Идёт! Я как раз пойму, моё это или нет. И сколько я получу?

- Полторы тысячи.

- За смену? – приподняла я брови.

Банчан чуть не подавился, покосившись на Хёнджина. Смущенно произнёс:

- За две недели...

- Полторы штуки за две недели?! Да вы что?! – я ошарашено посмотрела на обоих. – Полторы штуки?! Это... это... чуть больше ста баксов в день?!

- Ну да...

- Да вы прикалываетесь, я в день больше трачу!

- Больше не будешь, - пожал плечами Хёнджин.

- Как на это прожить можно? Что на это можно купить?

- Еду. На это можно купить еду. За жильё ты не платишь, живя у меня. Что тебе ещё надо?

- А как же... маникюр, кафе, одежда... да мало ли, чего захочется!

- Перехочется.

- Блин, ну нет, это рабство, а не работа, нашли дурочку! – психанув, не представляя, как можно жить на полторы тысячи долларов за полмесяца, при этом вкалывая за них ежедневно по восемь часов, я встала и пошла на выход. Но, как и в прошлый раз, когда оскорбилась на поведение Хёнджина, застопорилась на улице. Куда идти? Какие у меня варианты? Возвращение домой, к родителям? Извиниться перед отцом? Я зашарила в сумочке, но сигарет там не было. От них меня избавил Хёнджин. Купить новые не на что. Слёзы сами полезли на глаза.

- Нет, ну ты вообще не стрессоустойчивая! – прозвучал его голос, но я не обернулась. Опять вышел за мной. – Чего ты по газам дала? Думала, тебе будут платить за обычную работу бешенные бабки? Извини, но нет. Смотри, как живут все люди.

- Я, может, передумала быть как все! – разворачиваясь, с краснеющими глазами, я втемяшилась в его грудь. Рука Хёнджина обняла меня за плечо и прижала к себе.

- Тебе вовсе не обязательно работать, - тише сказал он, спокойнее и без вызова, - если не хочешь – не парься. – Я молчала, не зная, что ответить. Предложение соблазнительное. Я ведь действительно работать не хочу. Но почему-то было подозрение, что не возьмись я за дело, и Хёнджин не будет меня уважать. Разочаруется. Не подкалывать начнёт, а просто махнёт рукой. Насколько выгодное предложение выдвинул Гынсок Юджин, когда Хёнджин их свёл? Как бы то ни было, та не отказалась и взялась за работу. А я? – Я понимаю, что тебе, в целом, ни к чему этот опыт, Юна. Ты всё равно рано или поздно вернёшься к семье и будешь жить, как и раньше. Так что не за чем тебе погружаться в это всё...

- Нет!

- Нет? Что не нет? – опустил он ко мне лицо, а я своё к нему задрала.

- Я согласна на эту работу.

- Да ладно?

- Да. Идём обратно. Я буду работать две недели официанткой. За всратые полторы штуки!

*Китайский язык

**Дхамма – это произношение палийского канона, на санскрите это дхарма