Глава 16. Безработная
Как часто бывает, осознание содеянного приходит не сразу. Я только в такси начала понимать, чего могу лишиться или уже лишаюсь. Мне никогда в жизни не приходилось думать о том, откуда берутся деньги на карте, они всегда там были – вот и всё. Пытаясь вообразить, насколько я смогу ограничить свои траты, я говорила себе, что даже если до минимума – зарабатывать придётся самой, чтобы пополнять запас. Самой! Разум соображал, что плакать не из-за чего: я не умираю и не умру от голода, я не выброшена на улицу, а сама ушла, вернуться ничего не стоит, прищемить только себе хвост и забыть о своих желаниях. Уступить. И всё же слёзы просились на глаза. Боялась я, наверное, не безденежья, а разочарования, того, что вернусь назад, поняв: то, ради чего (или кого) я показала характер и норов, не стоило никаких жертв. Бывшая меркантильная и циничная сука во мне по-змеиному шептала: «Что, идеализма захотелось и кому-то что-то доказать? Да Хёнджину ты без денег на хрен не сдалась, даже если они ему от тебя не нужны, ты не нужна ему с денежными проблемами, ты будешь уже не забавная и не интересная». Мы же развлекали друг друга, значит, никакие заботы в эту пьесу тащить не стоило. Мы не быт взялись благоустраивать, а случайно столкнулись, и я привязалась к нему (как теперь это двояко звучит!), потому что было любопытно и увлекательно. А если забава превратится в суровые будни, обмотанные, как сломанная игрушка скотчем, финансовыми сложностями? Самой-то мне это сто лет надо? Расхлёбывать последствия авантюры. Не высока ли ей цена?
Подъезжая к особняку, я увидела свет в окнах кухни и гостиной, и от этого потеплело на душе. Светящиеся окна родного дома так не грели, как эти, потому что я знала – Хёнджин сказал – что оставляет свет в зале, только если кого-то ждёт, потому что сам в нём не проводит время. Он ждал меня. И мы, почти не выходившие всю неделю отсюда, похоже, прирастали к этим стенам. Из своего дома я всегда пыталась куда-нибудь улизнуть, а в этот хотелось возвращаться. В нём постоянно хотелось быть, при условии, что я там буду не одна.
Хёнджин открыл дверь до того, как я нажала на звонок. Услышал шорох колёс по обычно тихой и пустой дороге. Я посмотрела на него снизу вверх, стоя на ступеньках, дуя щёки и губы, сложенные бантиком. Он прислонился плечом к дверному проёму, привычно не выпуская ручку и крутя её пальцами. Обозрел меня с макушки до пяток, с которых я перекачивалась на носок и обратно.
- И где караван очередных чемоданов?
- Ты ж не хотел, чтоб я сюда вещи натаскивала!
- Я такого не говорил, я сказал, что надо уметь обходиться малым.
- Ты и такого не говорил.
- Ну, подразумевал, я не помню, как выразился.
- Ты выразился так, что не фиг мне тут раскладываться.
Он закатил глаза и опустил на меня обратно.
- Так что стряслось-то?
- Я поругалась с отцом.
Впустив меня, Хёнджин закрылся изнутри, и мне стало легче, как бежавшей от напавших разбойников и успевшей шмыгнуть в крепость.
- Из-за чего?
- Он хотел, чтобы я начала работать со следующей недели. А я не хочу, - я плюхнулась на диван, чувствуя себя измотанной. Хёнджин подошёл и поднял меня за плечи:
- Шуруй на кухню, я тебе сюда ужин подавать не буду, - я покорно поплелась, скинув на ходу сумочку. – Итак, ты не хочешь работать, поэтому надумала идти в официантки к Банчану? Где логика? Как и всегда в заднице?
Я остановилась и, развернувшись к нему, посмотрела в глаза.
- Папа хотел, чтоб я в Америке работала, дубина ты! Улетела туда, понятно? А я не могу! У нас с тобой пари!
Он изумленно замер, плавно скрестив на груди руки.
- И ты только из-за этого осталась? Настолько дорожишь своим словом и всегда заканчиваешь начатое?
- Да вот ещё придумал! Надоело бы – всё бросила. Я не хочу работать тем, кем он меня видит – секретарём в консульстве! А потом при посольстве. Сидеть в кабинетике, оформлять бумаги, вежливо беседовать с людьми по телефону. Тьфу! Гадость какая. Не хочу я этим заниматься!
- А с подносом заказы разносить хочешь?
- Это веселее. Отнесла – и свободна. Не надо бланки никакие заполнять, перепроверять, ставить подпись, носиться за кем-то, чтобы получить чужую закорючку и печать. И дресс-код...
- Ты вообще не имеешь представления о работе официанток. У них, во-первых, тоже униформа...
- Ты отговариваешь меня идти работать?!
- Я уверен, что ты не потянешь. Официантки тоже должны быть вежливы и улыбаться, и по времени приходить, не опаздывать. Быть расторопными. А ты? Ты никогда даже не пыталась работать или брать ответственность. Нет, я не возьму на себя смелость просить за тебя у Банчана.
- Да ну ладно тебе! А где ж я ещё деньги заработаю?
- А зачем тебе их зарабатывать? У тебя же проценты от акций. Или чем ты там хвалилась?
- А, да, тут второй пунктик, - почёсывая висок, я вошла на кухню и, водя глазами по сторонам, элегантно присела на табурет, - папа сказал... что... заблокирует мне карты за непослушание, - я посмотрела на лицо Хёнджина. Оно изменится как-нибудь? Нахмурится? Скажет: «Ну и проваливай, дармоедка!»? Нет, вместо этого, после секундного замешательства, он добродушно просиял улыбкой и, весь расслабленный и довольный, захохотал. – Чего ты ржёшь, олень?! Я без денег останусь, ты понимаешь? А ты ещё и с работой помочь не хочешь!
- Мне так нравится, что ты будешь маленьким бомжонком, Юна, ей-богу, - вытерев уголки глаз, встал он руки в бока, продолжая на меня смотреть.
- Думаешь, я этого застремаюсь? Гляди! – слезши с табурета, я села на корточки, спиной к кухонным тумбам, сложила ладони лодочкой и вытянула: - Подайте, кому сколько не жалко! Родители выгнали меня из дома, я уже три дня ничего не ела! Пожалуйста, сколько можете!
- Ив Сен-Лоран сначала из ушей вытащи, фальшивишь.
- Да блин, это нюансы, на выходе доработаю!
- Чудо ты недоделанное, Шин Юна. Садись есть.
- Ты осознаёшь, что, возможно, оставшееся время этих двух месяцев, мне не на что будет покупать еду? – я поднялась и забралась на табурет снова. – Ты будешь меня кормить?
- Нет, заставлю доедать за Ками то, что он не доест, - Хёнджин воззрился на меня. – Так ты себе это представляешь? Конечно буду, что ты за глупости спрашиваешь?
- Ну, пари же не включало в себя статью расходов...
- Мы не деловой договор заключали, и даже не брачный, угомонись насчёт этого.
- А вот... если... - хотела опять задать я вопрос, но застопорилась. Подумала – а надо ли? Но я же не умела останавливаться, если уже что-то пришло в голову, если чего-то захотелось. – Если я через два месяца не захочу возвращаться домой? Потому что вернуться домой – это признать поражение и принять условия отца. Я... как бы... ну, даже не знаю, смогу ли я принять их позже...
- Во-первых, уже полтора месяца осталось. Всего лишь. А во-вторых – да, ты можешь остаться и жить тут дальше. Ты об этом хотела спросить? Ты мне не помешаешь и арендной платы я с тебя не потребую.
- Правда?! Было бы здорово, - расплылась я в улыбке, - но всё же, я же не нахалка, я буду пытаться зарабатывать и кормить себя сама.
- Натурой отработаешь.
- Чего?!
- Ну а что? Бесплатно тебе трахаться со всеми было нормально, а за крышу и еду – нет? – Видя, что он потешается и издевается, я взяла пригоршню конфет из хрустальной вазочки и швырнула в него через стол. Хёнджин пригнулся. Они пролетели над ним. От его лихого наклона и распрямления волосы красиво взметнулись и упали обратно. Господи, ну почему он моментами такой шедевр? Хочется запечатлеть и навсегда оставить в себе.
- Убираться тоже сама будешь. В счёт квартирантства.
Я кинула ещё пригоршню:
- Не нанималась!
Засранец снова увильнул от прямого попадания, хотя парочка осыпалась по его спине.
- То есть, всё-таки сексом будешь отдавать, а не уборкой?
- Иди в жопу, Хван Хёнджин!
- Это приглашение, Шин Юна?
Я спрыгнула с табурета и, с ложкой в руке, стала бегать за ним вокруг острова*. Ухохатываясь, он удирал от меня по кругу, как ловкий эквилибрист, хотя мы оба понаступали на раскиданные конфеты, айкая от боли, потому что эти карамельки были, как попавшая в сланцы галька.
- Я тебе покажу приглашение! Где твой сраный альтруизм? Ты меня добру и нравственности собирался учить, почему не можешь помочь бедной девушке в сложном положении бесплатно?!
- А может ты на меня плохо повлияла? Я теперь плохой и жадный?
- Нет, это нарушает все условия! Ты не можешь меняться!
- Да неужели? – он резко развернулся и, двинувшись мне навстречу, схватил меня в охапку, поймав руку с ложкой, чтоб я ею не ударила. Я оказалась прижатой к его груди, смотрела впритык, глаза в глаза, ощущая большую и сильную ладонь на спине. – Так что, не хочешь отдавать мне натурой?
- Я не такая!
Едва сдерживая смех, он покачал головой:
- Нет, конечно, ты хорошая девочка.
- Именно!
- Я бы развратил тебя разок-другой.
- Мои убеждения тверды и несокрушимы! Ты ничего не добьёшься, коварный соблазнитель! – патетично выдала я, входя в роль.
- Никакими средствами?
- Никакими!
- А если ужином не накормлю?
Зафиксированная его рукой, я вывернула шею в сторону кастрюль, от которых очень ароматно пахло.
- А что там на ужин-то?
- Токпокки и жареная говядина.
- Мм... аппетитно.
- На минет потянет?
Зная, что он прикалывается – Хёнджин и не скрывал это в своей ироничной интонации, - я всё равно тюкнула его по плечу кончиком ложки:
- Нет, только по губам поводить.
- Я тебе сейчас жареной говядиной по губам и повожу. И сдобрю фирменным соусом.
- Соевым?
- Высокобелковым.
- Пошляк!
Наклонившись, он поцеловал меня. Отпустил руку, которой я сразу же обняла его, присоединив ко второй. Хёнджин тоже обнял меня, касаясь губами губ то нежно, то более страстно. Чувствуя, что возбуждаюсь, забываю обо всём на свете и единственное, что начинаю хотеть – это пойти с Хёнджином в кровать, я высвободилась.
- Я, правда, голодная, - тихо шепнула под нос.
- Я тоже голодный, - побрели его губы через щёку к моей шее. Я схватила его за волосы на затылке, не давая опускать голову ниже:
- Ужин, Хёнджин, ужин!
- Да-да, хорошо, - выпрямил он спину, отцепляясь от меня, и, поправив рубашку, подал мне галантно руку, сопровождая третий раз к табурету. – Прошу, вип-столик, специально для вас, мадемуазель.
- О, гарсон, вы так любезны! – угнездилась я. – Какой сервис!
- За такие поцелуи – любые услуги!
- Хм, и тирамису мне приготовишь?
- Нет, это уже точно исключительно за минет, - положил он мне в тарелку токпокки и кусочки румяного мяса. Я поменяла ложку на вилку и бросила на него обжигающий взгляд.
- А ты умеешь готовить тирамису?
- А ты его так любишь?
- Очень. Люблю сладкое.
- Я много чего умею, - повёл Хёнджин бровью. Облизнул лопатку, которой клал мясо, и, глядя мне в глаза, медленно провёл языком по своим губам. Вспыхнув, я на выдохе сказала:
- Думаю, что через полтора месяца мы договоримся.
Расходясь спать, мы стояли в паре метров друг от друга. Он у двери своей спальни – я у своей. Наверное, мы болтали так уже полчаса, не в состоянии заткнуться и пойти спать. Откуда-то постоянно брались темы для обсуждения, но я вспомнила и о насущном.
- Так ты позвонишь Банчану? – настойчиво попросила я.
- Нет, я за тебя просить не буду. Хочешь самостоятельности? Иди к нему сама.
- Сходи со мной!
- Нет, это будет трудоустройство по блату. Проходи собеседование честно.
- Да блин! – топнула я ногой. Потом затопала обеими: - Да что за фигня в моей жизни происходит! Это ты всё!
- Я?! Мисс Репейник, ты обалдела?
- Это я репейник?! – я рванула в свою комнату, и Хёнджин, словно прочтя мои мысли, тоже – в свою. Я забежала, схватила одну из маленьких подушек с кровати, вынеслась обратно в коридор. Одновременно со мной туда выбежал из своей спальни Хёнджин и мы запустили снаряды друг в друга. Подушки стукнулись на середине пути и упали вниз. – Я тебе покажу! – крикнув, я собралась идти за очередной, но поняла, уже входя в спальню, что Хёнджин рванул к упавшим подушкам, поэтому, разумеется, оказался с оружием вперёд меня, и когда я достигла постели, он ворвался за мной и швырнул подушку в меня. Она прилетела мне по голове. – Ах ты, жопа! – проорала я, схватив самую большую, на которой спала. – Тебе сколько лет, что ты так подло себя ведёшь?! Это нечестно! – Он уже убежал наружу, и я гналась за ним.
- Ты всего на три года меня младше! – крикнул он. – На себя посмотри!
Я замахнулась, занеся подушку над своей головой посередине коридора, когда мы оба поняли, что на нас кто-то смотрит. И это не Ками. Я вздрогнула, повернувшись за боковым зрением. Со стороны лестницы шёл и остановился какой-то мужчина. Мрачный, почти угрюмый из-за лёгких теней под глазами, он показался мне каким-то ночным монстром, вампиром, но я быстро включила мозги, видя, что Хёнджин спокоен и прекратил беситься. Быстро сделав правильные выводы, я опустила подушку и поклонилась:
- Здравствуйте.
- Я думал, что вы спите, - сказал мужчина так обыденно, будто не прервал побоище двух великовозрастных дебилов, в час ночи скачущих по особняку на отшибе, на радостях, что ни одни соседи не услышат и не пожалуются. Будто тут такое постоянно творится. – В окнах не горел свет. Не хотел вам мешать.
- Да вы не помешали, - я заправила локон за ухо, изображая смущённый вид, - хотите присоединиться?
- Юна! – еле слышно шикнул Хёнджин.
- Спасибо, может быть в другой раз, - ничуть не подивившись моему глупому предложению, ответил его дядя, господин Чжан Гынсок, как назвал его Феликс. Я запомнила, потому что видела это имя и на корешках книг в доме. – Позволите пройти? И можете продолжать.
- Да-да, конечно, - посторонилась я, пропуская мужчину к его комнате в конце. Хёнджин тоже отступил к стенке. – Меня Юна зовут! – сообщила я, когда он проходил мимо. Гынсок остановился возле нас. Посмотрел на меня.
- Очень приятно. Гынсок.
- Прямо вот так и можно звать? По имени?
- Смотря куда звать. Если я случайно застану вас как-нибудь за чем-нибудь другим, звать меня присоединиться туда не надо.
- Договорились, - подняла я большой палец вверх. Он удалился и оставил нас одних. Я бросила Хёнджину: - Я чуть не испугалась! Но он вроде ничего, мировой, да?
- Он – да, а ты позорище, как всегда.
- Сам ты позорище! – я кинула в него свою подушку, но он поймал её и, показав язык, юркнул в свою спальню, повернув щеколду. – Эй! – запоздало поняла я его манёвр и подошла к двери, застучав в неё: - Отдай! Я на ней сплю!
- Поспишь без неё! – раздался голос из комнаты.
- Нет, я к ней уже привыкла!
- Отвыкай!
- Засранец!
- Иди спать.
- Не пойду, пока не отдашь!
- Ну и спи под дверью.
- Я тебе не дам спать, скулить буду и скрестись!
- Я воткну наушники, а дядя выйдет и прогонит тебя.
- Да блин! – топнула я ногой и, смирившись, побрела к себе. Уже подходя, я услышала сзади звук щеколды, повернулась, и в этот момент в меня опять влетела подушка. Прямо в лицо. Стиснув зубы и сжав кулаки, взлохмаченная, я посмотрела на сияющего Хёнджина: - Убью скотину!
- Сладких снов, бомжонок!
- Я тебе устрою бомжонка! Я найду себе работу, вот увидишь! – Ками вбежал к нему, и он закрылся обратно. Сегодня победительницей я не была.
Поставив будильник, чтобы встать пораньше – такого со времён университета не вытворяла – я едва разомкнула веки. Хотелось отключить звук и спать дальше. Но дела не ждали. Впрочем, сегодня же воскресенье, проводят ли где-то собеседования? Я вообще не загружала себе голову этим, пока многие однокурсники и однокурсницы корпели над резюме, бегали по волонтёрским мероприятиям, отрабатывали практику, я тусила. На вечеринках, в клубах, с парнями и подругами. У отца всё везде было схвачено, и у меня всё проставлялось автоматически, кроме лекций, конечно, где я должна была ради приличия присутствовать. Резюме у меня тоже дома где-то валялось, сделанное кем-то по заказу отца, но я туда разве заглядывала? Папа слепил его таким, какое оно должно было быть для попадания на ту должность, которую он мне и нашёл. Может оно уже и улетело в консульство?
Скинув с себя одеяло, я спустила ноги на прикроватный коврик. Посидела так ещё минуты две, зевая и потягиваясь. Потом встала и вышла в коридор. Привычно бросила взгляд на дверь Хёнджина. Она была приоткрыта! Он тоже уже не спит? Обычно, когда он поздно ложится или рисует до утра, то потом спит долго. Я подошла к его комнате и замерла, увидев в щёлке невероятную для меня картину. Хёнджин спал на своей полуторке, на спине, но лицо повернуто в бок. Одеяло накрывало его только по пояс, а выше торчал голый торс. У меня перехватило дыхание. Утреннее солнце нежно сочилось сквозь занавеску и освещало профиль, грудь, ключицы, подкаченные плечи. Нога, длинная и стройная, была высунута наружу, и охватывало желание подойти и коснуться её. Никогда не думала, что мужские ноги могут настолько сводить с ума, но меня конкретно заколбасило при виде всего лишь одной. От двух, наверное, у меня бы уже был инфаркт жопы и отвал башки. Я вспомнила – что удивительно, ведь при таких обстоятельствах мозг скорее вертелся в холостую, чем работал – как он взял с собой ночевать Ками. Значит, позже открыл дверь, чтоб тот мог выйти в любой момент, а закрыть обратно не успел.
Максимально тихо я подкралась к кровати. Напугать? Заорать? Ударить подушкой за вчерашнее? Какой он беззащитный! Не слишком ли подло воспользоваться таким шансом? Но всё, чего мне хотелось, это тронуть губами спящие губы, погладить его волосы и прильнуть телом к телу, скинув с себя всё. Наконец, я увидела его хотя бы наполовину раздетым и могла разглядывать. Ладони чесались. Трогать бы его, трогать всего, везде! Светился краешек резинки белоснежных боксеров. Оседлать бы этот сонный организм... А почему бы нет? Я занесла ногу и, перекинув её через Хёнджина, резко опустилась на его бёдра, как на седло. Он распахнул глаза и попытался сесть, ничего не понимающий и ошарашенный, но сразу же увидел на себе меня, довольно улыбающуюся.
- Доброе утро, - прощебетала я.
- Господи! – Хёнджин потёр сгибами между запястьями и ладонями глаза, продирая их. Потом тряхнул головой и закинул пятернёй назад волосы. Посмотрел на моё счастливое лицо. – Ну ты и корова! У меня было ощущение, что на меня дом упал!
- Сам ты корова! Во мне меньше пятидесяти килограммов!
- Сколько времени?
- Семь утра.
- Ты какого чёрта уже не спишь в такой час?
- Идти устраиваться на работу желаю!
- Ляг, поспи – и всё пройдёт.
- Ну Хёнджин, - я взяла его за плечи, упавшего обратно на подушку, и затрясла, - ну вставай, давай завтракать и пойдём со мной, мне нужна группа поддержки!
- Мать твою за ногу, Юна, отлупись.
- Не отлуплюсь!
- Ещё хихикает сидит! – он пошевелился подо мной и, взяв меня за бёдра, морщась, чуть подвинул. – Ты мне чуть не отдавила всё попой своей непоседливой. Начинаю понимать, почему у тебя парня нет, ты ж изведёшь любого!
- Слабачок, хватит ныть, вставай!
Хёнджин, поворачиваясь на бок, скинул меня с себя и, забив в угол, к стенке, прижал собой, положил на меня руку, закинул на меня ногу и, уткнув лицо мне в шею, пробормотал:
- Спим дальше.
- Нет.
- Да.
- Нет.
- Молчи и спи.
- Не буду.
- Я тебя тогда на живот положу, лицом в подушку.
- У тебя уже эротические фантазии понеслись? На живот он меня положит, видите ли! Просыпайся!
- Не хочу. Рано ещё.
- А я уже проснулась, мне скучно.
- Вот и иди, полистай в интернете вакансии.
- Я не хочу завтракать в одиночестве!
- А ты уже приготовила завтрак?
- Нет...
- Вот и чего тогда тут на уши приседаешь? И на яйца. Иди, готовь.
- А если приготовлю – ты спустишься?
- Если приготовишь – спущусь.
- Ну, смотри мне, я приду за тобой, если не спустишься! – Я рыпнулась, но он не сдвинулся. – Выпускай тогда, чего лежишь?
- Не хочу.
- Завтракать не хочешь?
- Выпускать тебя не хочу, мне так удобно.
- Твоя нога, кстати, весит как крыло самолёта! Ещё меня коровой назвал. Чуть не задавил!
- Хрупкая какая, как ты со мной сексом планировала заниматься? С одиннадцати метров, как в пенальти?
- Я сверху, может, собиралась быть!
- Сверху она собиралась! Губозакаталку тебе не подарить?
- А чего такого?
- Ничего, - он чуть отстранился, позволяя мне вылезти из угла, хотя путь всё равно лежал через него. Мне показалось, что я через одеяло вижу стояк, поэтому руки Хёнджина поддерживали меня, чтобы я каким-нибудь коленом не уперлась, куда не надо. Ясно, почему отпускает. Становится трудно и некомфортно. – Сверху будут только твои ноги. На моих плечах.
- Ещё посмотрим!
- Посмотрим! – Поправляя футболку, я спустилась на пол и пошла на выход. – Юна!
- Что? – обернулась я.
- Штаны мои натяни, - приоткрыв один глаз, указал он на стул, где те лежали, - дядя в доме, не щеголяй при нём так.
- Ладно, - взяла я его длиннющие спортивки и, напялив их и подвернув сантиметров на двадцать, затянув шнурок до предела на талии, чтобы не соскакивали, помаршировала вниз, готовить завтрак.
На мою удачу, Гынсок был уже на кухне, и что-то делал на плите.
- Доброе утро! – присела я на место, которое себе застолбила за эти дни.
- Доброе, Юна.
- Вы рано встаёте?
- По-разному.
- Вам помочь?
- Да нет, я уже заканчиваю. – Привернув конфорку, Гынсок обратил своё внимание ко мне. – Вы встречаетесь с Хёнджином?
- Ну... он вам обо мне ничего не рассказывал?
- Мало. Хочу услышать от тебя.
Если он почти ничего не говорил об истинном корне наших отношений, то я могу рассказывать, что и как хочу?
- Да, я его девушка.
- В таком случае, я рад, что вы спите отдельно. Я человек консервативных взглядов и, по-моему, к постели нужно переходить в браке, в крайнем случае – незадолго до него.
- Так вот кто воспитал Хёнджина таким правильным! – улыбнулась я. – А вы женаты?
- На писательском ремесле. Если ты о личной жизни, то нет, я холостяк.
- Хёнджин, похоже, тоже собирался на живописи жениться, - сорвался у меня смешок, - но я старательно сбиваю его планы.
- Ты хочешь за него замуж? – посмотрел он мне прямо в глаза, так что стало не до смеха. Я мигом посерьёзнела, сама не ожидая, что восприму этот вопрос так близко к сердцу.
- Ну... вообще... знаете, я сама не консервативная. Я, наоборот, иногда вообще не понимаю, зачем нужен брак.
- А что же ты думаешь насчёт Хёнджина?
- Что он классный, - попыталась свести на шутку я, но судя по выражению лица господина Чжана, не прокатило. – Я... мы с ним... не думаем о будущем.
- Хёнджин не думает о будущем? Узнаю племянника с новых сторон!
- А что, раньше он о нём думал?
- Он никогда не приносит ему в жертву настоящее – это верно. Но иметь какие-то виды на перспективу ему свойственно.
Видимо, я не перспективная, и он не имеет на меня виды.
- А чем ты занимаешься, Юна? Кажется, Хёнджин говорил, что ты закончила Сеульский национальный?
- Да. Но пока нигде не работаю, хотя как раз намереваюсь этим заняться...
- А на кого ты отучилась?
- На кого я отучилась – тем я быть не хочу.
- А что ты умеешь?
- Ничего! – засмеялась я. – В том-то и проблема...
- А чему бы ты хотела научиться?
- Терпению? Удовлетворённости? Радости? Не знаю, хотелось бы научиться лучше относиться к людям, потому что всюду работать надо с ними, а я их терпеть не могу!
- Может, тебе в буддийский монастырь уйти?
- Прикалываетесь? Наслаждаться жизнью я тоже люблю!
- Там тебя научат получать наслаждение от ещё большего количества явлений: тишины или шума дождя, расцветающего цветка или медитации...
- Это для религиозных фанатиков, - отмахнулась я.
- Да? А что, по-твоему, по-настоящему приносит наслаждение? Не стесняйся, говори прямо.
- Ну... хорошая компания.
- Но людей ты не любишь?
- Есть ограниченный круг, с которыми приятно иметь дело...
- Или тебе просто нравится, что в шумной компании тебя отвлекают от пустоты сознания и внутренней неудовлетворённости? – он прозорливо посмотрел на меня. – Дальше ты назовёшь алкоголь, вкусную еду, секс? Всё, что сосредотачивает нас на физических ощущениях, самых непосредственных, рассеивающих концентрацию разума. Но чувственные наслаждения как капля мёда на лезвии бритвы. Ты не можешь, как и большинство людей, обуздать свой ум, заставить его успокоиться и познать элементарную удовлетворенность собственным существованием. Поэтому тебя и манят вещи, отвлекающие, но не успокаивающие. – Он поднял палец, не дав мне возразить, и действительно угадал ход моих мыслей: - А ты и не хочешь успокаиваться? Это ты хотела произнести? – Я кивнула. – Конечно, потому что в состоянии покоя слышно себя. Потому что в покое ты один на один с собой, а своё внутреннее устройство тебе и не нравится. Вернее, там просто нет ничего. Наполненности.
- Вы буддист?
- Нет, я писатель.
- Так вот поэтому вам и нравится покой, что вам он нужен для работы.
- А тебе нравится беспокойство из-за её отсутствия? Чтобы отвлекать себя и других от своей бездеятельности?
А его так просто за пояс не заткнёшь!
- Я просто энергичная.
- И это замечательно. Так почему бы не направить энергию на что-то полезное, а не распыляться?
- На что, например?
- У тебя совсем нет никаких пристрастий?
- Ну... мне нравится быть в центре внимания. Люблю нравиться людям.
- В актрисы не думала податься?
- Нет, я не люблю притворяться и изображать что-то. Я люблю быть самой собой.
- Не пробовала стать блогером?
- В школе у меня был канал на Ютьюбе. Но родители запретили, сказали не позориться и не позорить их.
- В чём-то, может, это и правильно. Большинство блогеров делает отвратительный контент, достаточно харизматично кривляться – и аудитория в кармане. А что это даёт людям? Ничего. Ты красивая девушка, и наверняка собрала бы миллионы просмотров, но о чём бы ты вещала? Просто показывала свои ленивые будни другим на зависть?
Я вспомнила слова Феликса, что Хёнджин ненавидит зависть и всегда старался делать так, чтобы ему не завидовали, предпочитая выглядеть неприглядно, лишь бы не заставлять других вокруг ощущать себя ущербными. А ведь Гынсок прав. Большинство блогеров – и я не стала бы исключением – создают именно те образы, которым завидуешь, глядя на их беззаботную жизнь. Но если все будут заниматься только запиливанием видеороликов, кто будет выращивать еду, чинить дороги, привозить доставку, обеспечивать электричеством и светом человечество? Нельзя рекламировать беззаботное битьё баклуш, когда оно ничего не даёт. Даже если бы я клепала туториалы по макияжу – это был бы тысячный канал такого рода, основанный не на мастерстве, а на моей милой мордашке.
- Я тогда не понимала, что у многих нет таких возможностей. Мне хотелось хвалиться, чтобы меня лайкали, чтобы мне писали, делали комплименты. Я даже на хейтеров внимания не обращала. «Завидуют!» - думала я, не понимая, что сама их на это провоцирую.
- И хвалиться тебе, скорее всего, хотелось из-за того, что саму тебя уже многие вещи не радовали. Тебе надо было получить радость со стороны, чтобы возникла эмоция от того, чем ты уже пресыщена.
- Но пресыщение же от всего рано или поздно возникает, разве нет?
- Именно из-за нетренированности сознания. Возьмём чашку, - Гынсок поставил маленькую, кофейную, между нами. – Сколько в неё войдёт? Граммов сто пятьдесят? – он налил в неё воду. – Всё. Больше не влезет. – Мужчина взял кружку побольше. – Сюда, пожалуй, войдёт около трёхсот пятидесяти. – Он наполнил водой и её. – Дальше – только через край. Отторгнется, выплеснется. Есть сосуды повместительнее, - он указал на чайник, на кастрюлю. – Но и у них не велик предел. Есть вообще вот такие, - взяв шумовку, он подставил её под кран, включив воду, и показал, как всё льётся насквозь, не задерживаясь. Сколько не лей – там ни миллилитра не осядет. Выключив воду и выплеснув всё из чашек, Гынсок посмотрел на меня. – Человеческое сознание гибче, чем посуда. Оно может остаться крошечным, может стать дырявым корытом, в которое бесконечно заливай – всё без пользы. А может стать бездонным и вместительным, куда войдёт всё необходимое. Главное знать, чем наполнять.
- И чем же его наполнять?
- Я за свою жизнь ничего более стоящего, прекрасного и совершенного, чем любовь, не встречал.
- Да вы романтик!
- Хуянтик, - прозвучало одновременно от господина Чжана и входящего на кухню Хёнджина, умывшегося, но всё равно сонно-вялого, недопричёсанного и умилительно дремотно-заторможенного. Я захохотала:
- Сразу видно – родственники!
- Так ты не готовишь завтрак? – увидел спустившийся, что я сижу на месте. – Обманщица!
- Стой! – поймала я его за руку, показно собравшегося уйти. – Ну я же не могла мешаться под рукой твоему дяде? К тому же, мы так увлекательно беседовали, что было не до того! Правда, дядюшка Гынсок?
Тот покосился на меня с любопытством. Потом сказал Хёнджину:
- Мне нравится твоя девушка.
- Ну, хоть кому-то, мне пока не очень, она мне высыпаться не даёт.
Я ударила его по плечу:
- Я даже Феликсу уже нравлюсь! И вообще, как ты там сказал? Как ты планировал сексом со мной заниматься? В анабиозе? Высыпаться он собрался!
- Юна, ну не при дяде же! – поняв, что сигналы глазами я не понимаю, вслух поругался он.
- А что такого? Дядюшка всё понимает, правда, дядюшка? Вы хоть и консервативный, но в теме, я вчера уже заметила.
- Да, стараюсь впрыгивать в последний вагон, хотя бы, чтоб догонять нынешнюю молодёжь, - хмыкнул он.
- Да ладно вам! Вам же и сорока, похоже, ещё нет? Нет же?
- Пока ещё нет.
- Ну вот! Ещё не старый.
- Юна, ты по утрам хотя бы можешь не быть такой трескучей? – морщась, забрался на соседний стул Хёнджин. – Как сойка «чирик-чирик, чирик-чирик»! Посиди молча хоть пять минут.
- Вот он! Пришёл! Мистер Тишина и Уныние! Я ещё не обо всём поговорила. Дядюшка Гынсок, а у вас нет, случайно, свободных вакансий? Может, сгожусь на что?
- Не бери её! – попросил его Хёнджин.
- Эй!
- В издательском деле нужны умения и навыки, - сказал Гынсок, - а всех подряд писателей я не издаю даже за деньги. Я слежу за тем, что написано, как и о чём. И немаловажно – зачем?
- Вы неподкупный издатель? – удивилась я. – Даже за миллионы не издадите то, что вам не нравится?
- Не издам. Пусть ищут другие коммерческие издательства, их, к сожалению, полно, которые даже труды умственно отсталых напечатают, лишь бы заплатили. Я мог бы познакомить тебя с режиссёрами или кем-то из киноиндустрии, но ты сама сказала, что не хочешь в актрисы...
- Не помогай ей, пусть сама справляется! – опять сказал дяде Хёнджин.
- Вот ты вредина! – разозлилась я, но не сильно. – Чего ты мешаешься?
- Ну а куда ты лезешь? В самом деле, ты ж вряд ли хотя бы рассказ сможешь написать вшивенький...
- Я же не Юджин, да? Это она книжки пишет! – покривилась я, гримасничая. – Дядюшка, вы читали книги Ан Юджин?
- Конечно, я же её издатель...
- Ах так! – на меня накатило бешенство. Мало было смотреть на то, как они мило общались на вечере встреч, мало было знать, что она ему нравилась, так ещё такая несправедливость? Я впилась глазами в Хёнджина: - Значит, её ты протежировал, а мне помогать не надо?
- Юджин знала, чего хочет от жизни, она прирождённый писатель и...
- И лучше, чем я?!
- Да при чем тут кто лучше, а кто хуже?
- При том! Её же ты к дядюшке привёл? Не отрицай!
- Юджин скромная и не пробивная, ей стоило помочь...
- И мне!
- Юна, - вторгся в нашу ссору Гынсок, - Хёнджин хочет сказать, что в тебя он верит больше. В то, что ты справишься.
- Да ничего подобного! Он просто не хочет мне помогать! Хочет, чтобы я лишилась всего, оказалась на обочине жизни, и вынуждена была податься... не знаю даже куда! В проститутки!
- Конечно, я же ради этого слежу за твоим моральным обликом, чтоб потом в проституцию отправить!
- Да кто тебя знает? Ты мутный тип, может, у тебя какие-то извращённые идеи на мой счёт.
- Не без этого.
- Вот! Я же говорю!
Гынсок расставил завтрак перед нами и, заварив в глиняном чайнике чай, игнорируя наши стычки и пикировки, принялся есть на другом конце стола. Его невозмутимость меня несколько отрезвила, и я тоже взялась за вилку:
- Всем приятного аппетита.
- Приятного, - кивнул господин Чжан.
- Может я хочу тебя в свои содержанки? – шепнул мне на ухо Хёнджин. Округлив глаза, я на него вылупилась:
- Ещё чего?
- А почему бы нет?
- Я найду работу!
- Лишь бы со мной не спать?
- Я не хочу спать с тобой за еду и от безвыходности, спать надо от души! По желанию.
- Но меня, помнится, в клубе ты собиралась именно купить, - шептались мы неприлично при третьем, до которого по-любому долетали отдельные слова нашего шушуканья. – А сама не продаёшься?
- Нет.
- Ладно. Посмотрим.
- Посмотрим!
* Так называется стоящий посередине кухни стол, относящийся к остальному гарнитуру