Грешница и праведник

    Хёнджин ел сам и одновременно с этим совал собачьи вкусняшки из пакетика забравшемуся ему на ручки Ками. Когда запечённая мною – мною! – курица проносилась над головой животного, оно поворачивало её следом и, веселя Хёнджина, почти целовало его, облизывая из-за мясного аромата. Бред какой-то, но я впервые в жизни почувствовала что-то вроде ревности. Не потому, что нечто или некто принадлежит мне, а тискается с кем-то другим, не потому, что тоже хочу свободно касаться этих губ, а потому что мне так не улыбались, со мной так запросто себя не вели. Меня не любили так, как этого пса! Даже на ручки не брали.
- Давно он у тебя?
- Семь лет.
- Давненько.
- Ну да, - Хёнджин посмотрел на меня, натеревшись носом о нос Ками, - у тебя домашние животные есть?
- Нет.
- А что так? Не любишь животных?
- Да нет, я нормально к ним отношусь, но... как-то вот не было никогда. Ты сам завёл щенка?
- Нет, дядя подарил. Сказал привыкать заботиться о других и нести за них ответственность.
   Я кивнула, показывая, что поняла. На самом деле ничего я не поняла. Не могла представить, чтоб мои родители такое сказали, задумались бы о том, что о ком-то надо печься, беспокоиться. Животные? Маман терпеть не могла остающуюся на одежде шерсть, а хомяка, который был у меня в младшей школе, она через неделю велела отнести обратно в магазин, потому что он «воняет». Уличных кошек мне и гладить не разрешали, пугая, что они грязные или вообще могут быть заразными.
- Доела? – поднялся Хёнджин, спустив Ками на пол и беря свою тарелку.
- Нет, подожди...
- Да не торопись ты, я помою потом.
- А как же «кто последний – тот и моет»?
- Когда один готовит – это правило отменяется.
- Ух ты, а ещё какие-то исключения бывают?
    Включив воду и подобрав себе нужную температуру, Хёнджин стал пенить губку, намыливая всё, что я выгваздала в процессе кулинарной баталии. Неравный бой «Я против продуктов» закончился, будем считать, ничьей.
- Если один себя плохо чувствует, тоже всё делает другой, - сказал он.
- Справедливо.
- Или дела какие-то важные...
- Ну нет! Ты так под свою работу всё спишешь! А я как безработная буду вечно обязана всё делать?
    Намылив посуду, он выключил ненадолго кран, чтобы не шумел, и повернулся ко мне.
- Так, может, всё-таки найдём тебе работу?
- Ты не видишь, что работа мне противопоказана? Я везде всё попорчу.
- Научишься.
- Не хочу.
- Мы вроде договаривались исправлять твои хотелки?
- Да, я должна сдерживаться, когда чего-то хочу, но мы не договаривались заставлять меня делать то, чего я не хочу!
- А это возможно? – улыбнулся Хёнджин заговорщически.
- Заставить меня?
- Смотивировать.
- Ну-у... даже не знаю. Я слишком ленивая.
- Лень всегда преодолима, если человеку что-то по-настоящему надо. Ты же не стала бы лежать в пустыне и ждать, когда тебя заберут и спасут? Встала бы и пошла искать выход.
- Не факт. Иногда напрягаться совсем не хочется. Дождаться солнечного удара и умереть побыстрее – чем не вариант избавления от страданий?
- Врушка, - хмыкнул он, - как миленькая свою жопу бы попыталась унести оттуда.
- Допустим, если речь идёт о жизни и смерти – это одно, но не будешь же ты меня мотивировать к работе угрозами расправы?
- Да, не хотелось бы доходить до крайностей.
- А ты смог бы до них дойти?
- А вдруг? – загадочно повёл он бровью и вернулся к мытью посуды. Я доела свой обед и, поднявшись, подошла и сунула тарелку мимо его плеча в раковину, как бы невзначай задевая. Подтянулась на разделочный стол и уселась, замотав ногами.
- А ты когда-нибудь уже жил с девушкой? – Он молчал, не то прикидываясь не услышавшим, не то не желая отвечать. Я закрыла кран. – Это вопрос именно о тебе, а не о ком-то, ответь. Жил?
- Долго – нет. Провели как-то почти всё лето вместе.
- О, ну это долго, по сравнению с моим опытом!
- Ты никогда не была долго в отношениях?
- Даже когда я встречалась – я ни с кем не съезжалась. Самое долгое – мы отдыхали вместе несколько дней, в одном гостиничном номере. Но это же не жить вместе, да? Это беззаботный тусач, готовая жратва, завтрак приносят в постель, если хочешь, коктейли прямо в бассейне. Никакой бытовухи, понимаешь?
- Понимаю, - Хёнджин опять включил воду и стал драить кастрюлю. Сидя рядом, мне жутко захотелось обнять его, поцеловать хотя бы в щёку, но я знала, что при попытке он отстранится, уклонится, начнёт опять язвить. И это меня удерживало. – Я сначала подумал, что это я что-то не так сделал.
- О чём ты? – удивилась я, пытаясь вернуться к разговору. О чём мы говорили? К чему это он?
- Когда вернулся. Ты плакала.
- Давай забудем об этом, пожалуйста? Это было не для показа.
- Не хочу забывать, - он посмотрел на меня, - в тебе в тот момент было больше человека, чем во все остальные моменты.
- По-твоему, хороши только страдания? А веселящийся человек – уже не человек?
- Нет, не совсем так. Я очень редко вижу людей, смеющихся искренне, от счастья, от невинной радости. Чаще из себя просто дурь вышибают, пьяно гогочут, ржут над кем-то, обижая других, само качество юмора... оно мне не нравится. Смех стал очень лицемерным, им хотят показать, что всё классно, им обозначают превосходство. Он стал инструментом, картинкой, а не выражением эмоций. Если бы я видел тебя смеющейся душой, мне бы это тоже понравилось.
- Смеющаяся душой! – я затрясла головой, потешаясь. – Ну что за формулировка? В конце-то концов, я хочу познакомиться с твоими родителями!
- У меня их нет, - вдруг выдал он, так внезапно, что я растерялась, по инерции иронизируя:
- Тебя аист принёс, что ли?
- Я сирота.
    Моя улыбка исчезла. Никогда себя не чувствовала настолько сконфузившейся, как ногой в дерьмо наступила. Никогда прежде я не чувствовала, что задела человека, что могла сделать ему больно необдуманным словом. Впервые, подумав «вот я мразь» я не злорадно похвалила себя, а обругала и ощутила стыд.
- Прости, я... я не знала...
- Да всё в порядке, - пожал он плечами.
- Нет, правда, Хёнджин, я не имела в виду, что это смешно...
- Юна, - остановил он меня. Лицо его на самом деле не выглядело страдающим или ущемленным. – Мне не пять годиков, чтоб от этого ныть. Всё в порядке.
- Ладно... Ладно.
- Идём за комодом?
- Что?
- Ты сказала, что тебе комод нужен. Пойдём покупать?
- Сейчас?!
- А у тебя есть другие планы?
- Нет, никаких...
- Ну вот тогда и одевайся!
    Ещё собирая мысли в кучу, я спрыгнула и пошла следом за ним в зал. Хёнджин достал джинсы, лёгкую рубашку, повернулся, глядя на меня. Как будто бы чего-то от меня ожидая. Я не могла понять – чего он на меня смотрит?
- Ну? – бросил он.
- Что «ну»? – в конец тупила я, или он слишком хорошо думал о телепатических возможностях людей. Да не умеют они читать мысли друг друга! Он переступил на другую ногу и скептично опустил уголки губ. Указал глазами на мои вещи. Почесав затылок, я всполошилась: - А! Выйди, пожалуйста, мне надо переодеться.
- То-то же! – хмыкнул он, и тронулся с места.
- Мог бы так и сказать! – брякнула я ему, проходящему мимо.
- Я тебе суфлёр, что ли? Учись сама такое понимать, - его ладонь вдруг шлёпнула меня по заднице. Я подскочила и, развернувшись, хлопнула его со всей силы по плечу: - Ай! Ошалела?
- А ты думал? Что себе позволяешь?
- Ладно-ладно! – сдался он, отступая. – Всё-таки, ты моя девушка, мне показалось, что имею кое-какие права...
- Разве что автомобильные!
   Потирая плечо, он вышел и прикрыл за собой. Может, зря так сильно-то его огрела? Эдак я его вовсе отучу ко мне руки тянуть. Я, собственно, не от оскорбленности его стуканула, а от неожиданности – рефлекс сработал.
    Готовая, я вышла в прихожую, где Хёнджин уже обувался.
- Не торопись, я ещё не накрасилась, - он встал, преградив мне путь, - что?
- Не красься.
- Чего это?
- Ты и так ничего.
- Ничего? Так себе комплемент.
- После того, как ты меня херакнула, ещё ждёшь большего?
    Поймав его на брани, я расплылась, и в добавок бахнула – но уже осторожно – ему по губам:
- Тебе тоже материться никто не разрешал!
- Чёрт, извини.
- Я накрашусь.
- Обувайся, - развернул он меня за плечи к кедам.
- Нет, дай накраситься! – мы опять завозились, как подростки. Как два придурошных школьника, я бы сказала. Он не давал мне войти в ванную, я прорывалась к косметике. Силы были не на моей стороне, хотя Хёнджин, конечно, пытался осторожничать и не свернуть меня в дулю. Ему хватало обхватить меня под грудью и, приподняв, переставлять назад, так что я раз пять проделала один и тот же маршрут и была возвращена обратно. – Да блин, задолбал!
- На то и рассчитано. Задолбаешься – и передумаешь.
- А если я идти за комодом передумаю?
- Останешься без комода. Не я же один за ним пойду? Откуда я знаю, какой тебе нужен?
- Вот именно – не знаешь! И не знаешь, как важно девушке хорошо выглядеть, когда она выходит на улицу!
- Ты нормально выглядишь.
    Я с сомнением на него покосилась, приподнимая надменно подбородок. Может, поторгуюсь ещё чуть-чуть, и он скажет что-то более приятное?
- Идём? – настойчиво и уже теряя терпение, вместо какой-нибудь нежности спросил он.
- Идём, - надула я губы и обулась.
    Ками проводил нас, виляя всей задней частью тела, и остался в квартире один. Когда мы вошли в лифт, Хёнджин вдруг взял мою руку в свою. Я чуть, опять же рефлексивно, не вырвала её, но он сжал пальцы, стиснув в них мои. Опустив лицо, я посмотрела на скреплённые ладони.
- Что-то не так? – безмятежно задал он вопрос.
- Нет-нет, всё в порядке.
- Точно?
- Нет, меня, конечно же, смущает твоё прикосновение, но поскольку мы движемся в большой мебельный магазин, то, чтобы не потеряться, я не буду говорить ничего против. Исключительно из рациональных соображений.
- Да-да, я именно ради этого тебя за руку и взял, - ухмыльнулся он, сунув другую в узкий передний карман, как всегда делал, привлекая невольно моё внимание к своему ремню, застёгнутой бляхе, заставляя мечтать и воображать... Впрочем, сейчас я просто смотрела на его длинные пальцы, запястья, поддёрнутый манжет рукава, и думала не о постели, а о том, не обижается ли он, в самом деле, на меня за то, как я приставала к нему насчёт родителей, не зная, что у него их нет? Должно быть, я по-дурацки выглядела, а он и слова не проронил. – Вдруг ты как Ками? Увлечёшься чем-нибудь и побежишь в неизвестном направлении.
- Ну, ты мне тоже поводок купи.
- О-о, - протянул он, оживившись и переведя взгляд с потолка на меня. Дверцы разъехались, и мы вышли на первом этаже. – Ролевые игры? Ошейник, поводок...
- Оставь свои грязные мыслишки при себе. Нет, ну ты точно озабоченный!
- Я? Ещё какой! - он дёрнул меня к себе, явно намереваясь поцеловать, а я лихо сдала в сторону и, поскользнувшись на пандусе, чуть не улетела вниз. Хёнджин, к счастью, продолжал меня держать, поэтому не дал упасть и, смеясь, поставил на место: - Да тише ты! Господи, что ж ты щемишься-то от меня? Я же не кусаюсь.
- Мне непривычно щемиться, вот и не владею собой. Тут сноровка нужна...
- Давай, всё-таки, чувство самосохранения будет у тебя выше правил пари?
- Как? Разве честь не дороже жизни? Мы не в традиции позапрошлого века окунулись? Я же должна говорить что-то вроде «лучше умру, но не позволю себя обесчестить!»?
- Ну-у... идея красивая, но я расстроюсь, если с тобой что-то случится.
- Да неужели? То есть, теоретически, я могла бы соблазнить тебя, угрожая что-нибудь с собой сделать?
- Но мы же обойдёмся без угроз? А то я применю их, чтобы заставить тебя пойти работать.
- Конечно, наши отношения же построены на искренней любви и симпатии! – я потянулась к нему, чтобы поцеловать в щёку, но он отклонился, не дав коснуться. – Паразит!
- От паразитки слышу.
- Сейчас получишь у меня!
- Посмотрим, кто у кого получит.
- Хватит передразнивать! Сам фразы придумывай!
- Топай уже. Как маленькая, ей-богу!
- Нашёлся, большой!
    Но мы всё-таки потопали в сторону мебельного магазина.

    Обратно мы вернулись на такси, потому что купили то, что мне было нужно, хоть и в разобранном виде. Можно было заказать доставку и сборку, но Хёнджин сказал, что надо учиться всё делать самим. Взяв в придачу набор отвёрток, мы затащились в квартиру с коробками, чтобы заняться взрослым Лего.
- Ты когда-нибудь прежде мебель собирал?
- Никогда, – забрав волосы в хвост, переодевшийся, достал он инструкцию и принялся изучать.
- А если не получится?
- Если ничего не сломаем – в конце концов получится, какие проблемы?
- А если сломаем?
- Ты Халк, что ли? Как тут случайно что-то сломать можно? Собралась разбивать доски о голову?
- Можно я не буду в этом участвовать? Приятно смотреть, как работают другие.
    Хёнджин на меня критически посмотрел и, вздохнув, покачала головой:
- Ладно, подавать отвёртки будешь.
- Ура! Закажу пока ужин, - плюхнувшись в кресло, я полезла на сайты любимых ресторанов, - что хочешь?
- Без разницы. На твоё усмотрение. Только не баклажаны, терпеть их не могу.
- Да ладно?!
- Что?
- Ты тоже? Я сама их не люблю.
    Он распаковал все детали комода, прикрутил к ящикам ручки. Взялся за каркас. Я не видела, как он рисует в студии, но каждый раз, как делал что-то: мыл посуду, собирал мебель – выглядел он захватывающе. Словно любой труд, попадавший ему в руки, делался ювелирным. Мысли мои опять соскочили на интим. Если он так трепетно и аккуратно всем занимается, должно быть, в постели Хёнджин способен поработать на славу. А как иначе, с такой тщательностью, сосредоточенностью!
- Ты хозяйственный, - заметила я вслух.
- Так кажется. Я тот ещё лентяй и балбес. Разве по бардаку не было заметно?
- А что ж ты меня третируешь тогда?
- Все люди этим занимаются, - улыбнулся он, - учат других делать то, чего сами не умеют. Дай отвёртку!
   Я встала и подошла к нему, протянув инструмент.
- Эту?
- Нет, поменьше.
- Держи.
- Спасибо.
- Если бы ты был ленивым, ты бы перебрался в дом дяди и жил на всём готовом.
- Ага, щаз! – засмеялся Хёнджин. – Я бы ещё и за ним там убирал, и весь его огромный дом. А тут только за собой.
- Так вон оно что! Ты сбежал от участи Золушки?
- Да я шучу. Дядя сам жуткий педант.
- Он тебя воспитал?
- Типа того.
    Любопытство мучило, генерировало вопросы, и, хотя я не знала, как тонко и деликатно спрашивать о личных, возможно ранящих вещах, я всё-таки хотела узнать о Хёнджине больше.
- Можно тебя спросить кое о чём?
- О родителях? – угадал он.
- Да.
- Ну, валяй.
- Сколько тебе лет было, когда их не стало?
- Около восьми.
- Ну, да, получается, что тебя дядя воспитал. До такого возраста вряд ли чему-то научишься...
- Если не учиться – никогда ничему не научишься, в любом возрасте. А в раннем детстве в человека много закладывается: умение любить, эмпатия, ценности...
- Получается, меня уже поздно перевоспитывать? – хитро прищурилась я. – В меня всё в детстве заложили.
- Неужели родители не прививали тебе ничего, кроме любви к роскошной жизни?
- Да они и этого не прививали, просто жили так сами, а я впитывала. Иногда я думаю, как это они меня в приют вообще не отдали? Настолько, кажется, им всё равно временами было. – Хёнджин остановил на мне долгий, странный взгляд. – Что? Знаю, ты скажешь, как это можно отдать собственного ребёнка в приют, они же родители, они бы так не сделали! Многие так рассуждают. Но, я тебе скажу, не все родители любят детей. Не все способны на это. Не все знают как это – быть родителями. Ты вроде как у них появился, они вроде как хотели ребёнка, чтобы состояться, чтобы бабушки и дедушки были довольны, чтобы все галочки в жизни поставить. Но что с тобой делать потом – они ни хрена не знают. Ну, что ты молчишь?
- А ты сама любишь своих родителей?
- Я? – Я задумалась. Так часто испытывавшая раздражение, негодование, злость по отношению к ним, в голове произносившая даже такое громкое слово как «ненавижу!», что я испытывала к ним на самом деле? Я считала закономерным не любить их, потому что не чувствовала того, что было в моём представлении любовью. Заботились ли они как-либо обо мне? К врачам со мной, если что случалось, ходила Мин, а потом отчитывалась перед маман. Родители регулярно спрашивали о том, как дела в школе, потом в университете. Казалось, их волновала именно репутация, мой вклад в развитие семьи, а не я сама. Но они дали мне всё, что я имею. Они дали мне больше того, что имеет большинство моих сверстников. Должна ли я быть за это благодарна? – Не знаю, честно. Я их вообще не понимаю, а они – меня. Мы словно чужие.
- Но ты же живёшь с ними?
- Да, а толку? Я после школы вместе с ними даже трапезничать почти перестала. Мы пересекаемся где-то на просторах дома, пара фраз, иногда, не чаще, чем раз в месяц, общие планы, типа к родственникам съездить или дела порешать. С маман и поговорить не о чем. Она либо не слушает, либо забывает на следующий же день, что ты ей вчера сказала, и сразу понимаешь – ей пофигу.
- А отец?
- С отцом у меня никогда доверительных отношений не было. Когда я училась в школе, он любил вызвать меня к столу, поставить перед собой и заставить рассказывать об успехах в учёбе. Если я в чём-то не успевала, косячила, то он высказывал мне, при брате, маме, прислуге. Я чувствовала себя хуже, чем перед учителем у доски. Физически меня никогда не наказывали, но морально давили так, что я потом аж тряслась в комнате, ненавидя себя за то, что такая несовершенная и дурная. – Я вдруг поняла, что меня несёт на откровенность так, как никогда не несло в жизни. Я обнажала душу перед Хёнджином, как перед лучшим другом, хотя даже лучшей подруге я никогда такого не открывала. Запнувшись, я слегка испугано посмотрела на него, внимательно слушавшего. Он ощутил, что я закончила, и уже не могу продолжить, сбитая с этого потока искренности.
- И суицидальные мысли были? – спросил он тоном, знающим, что ответ будет утвердительным.
- Куда без них... А у тебя?
- Куда без них, - хмыкнул он, повторив. – Но мы же взрослые теперь, а подобные мысли – признак незрелости и слабости. Преодоление себя – это и есть взросление. Ты перестала думать о подобном?
- Мне стало некогда. Когда я чувствую, что опять накатывает – я еду в клуб, отрываюсь.
- Убегать – не лучший вариант. Тебе стоило бы избавиться от всего этого по-настоящему.
- Я ходила к психологам, когда училась в университете. Было интересно, как это. Верила, что поможет.
- Не помогло?
- Не-а. Даже курс таблеток пила. Но после них, спустя время, отходняки. Я испугалась в какой-то момент, что подсяду, как на наркоту – а они немного она и есть – и не смогу соображать своей башкой без «колёс». Поэтому стала чаще бухать алкашку, - я обреченно засмеялась, - когда выпиваешь, эффект примерно тот же.
- Бедная девочка.
- Я богатая девочка.
- Бедная богатая девочка.
- Не надо меня жалеть.
- А разве ты не этим сама занимаешься? Упиваешься жалостью к себе, ищешь оправдания для того, чтобы размазаться и выставить свою безвольную натуру волевой. Родители недолюбили, папа был строгий, мама равнодушная, поэтому я такая, какая есть. Ты такая, Юна, какой ты хочешь быть, и не стоит притягивать, как фальшивое алиби, обиды и недоразумения. Если ты понимаешь, что хорошо, а что плохо – соответствуй, иначе же ты просто сама ничего не знаешь и, выставляя кого-то виноватым, снимаешь с себя ответственность. - Хёнджин отложил отвёртку. Боковина никак не вписывалась в конструкцию комода. – Чёртовы инженеры, что за хрень!
- Я себя не жалею.
- Напишу брату Ликса, он во всём шарит, - игнорируя меня, Хёнджин стал фоткать детали и посылать кому-то вместе со снимком схемы из инструкции.
- Эй! Я с тобой говорю!
- Я тебя слышу.
- Но ты считаешь, что родители ни в чём не виноваты и я не должна на них обижаться?
- Должна. Но обида на них не должна быть двигателем в твоей жизни, не должна быть решающим звеном в твоём поведении. Человеческая натура, она... она как вот этот всратый комод! – ткнул он на доски. – Родители – это фабрика-производитель. А мы сами потом должны что-то из этого собрать. Да, можно позвать на сборку специалиста – какого-нибудь хренолога, психолога, он прикрутит и навертит, но если на следующий день всё развалится, потому что он плохо собрал, ты так и будешь его вызывать? Или научишься сама?
- Я бы вызвала другого, мастера получше.
- Да ну тебя!
- Ты сам кому-то пишешь...
- Чтобы научиться!
- Отлично, когда научишься – я буду вызывать тебя, - улыбнулась я.
- Ты неисправимая.
- А ты доску вверх ногами пытаешься присобачить.
- Чего?
    Я перевернула боковину комода, и стало ясно, что теперь пазы подойдут друг к другу.
- Вот так. Я понимаю, что ты художник, и так видишь, но в технических делах творческий подход не покатит, - встав с корточек, я нагло взлохматила его волосы, выбив из-под резинки: - Что бы ты без меня делал, а?
- Сразу не могла сказать? – насупившись, стал переделывать хвост Хёнджин, нервно приглаживая волосы. – Засранка...
- Я должна была посмотреть, как у кого-то что-то тоже не получается. Компенсация за мои обеденные страдания.
- Ты напросишься, Юна, честное слово!
    Искрясь весельем, я смотрела на него, как он едва не пыхтит от гнева. Никому не нравится оказываться в дураках, но он же сам хотел поумничать и повоспитывать меня? Вот и посмотрим, кто тут больше в жизни понимает. Мне всё ещё хотелось соблазнить Хёнджина и переспать с ним, но я вдруг ощутила, что начинаю проникаться тем, о чём он говорил: ментальным экстазом. Моментом наслаждения, когда характер человека схлёстывается с твоим, сталкивается, взаимодействует, и до конца не понятно, за кем же останется победа? Он был прав, непредсказуемость действительно возбуждает.