Агата Кристи - Смерть в облаках

Несколько мгновений Фурнье пристально смотрел на горничную и, удостоверившись в том, что она говорит правду, отвернулся в сторону с выражением глубокого разочарования на лице.

– Очень жаль, – сказал он. – Вы вели себя достойно, мадемуазель, но тем не менее очень жаль.

– Ничем не могу помочь вам, месье. Мне тоже очень жаль.

Фурнье сел и достал из кармана записную книжку.

– Во время первого допроса, мадемуазель, вы сказали, что не знаете имен клиентов мадам. А теперь рассказываете, что они плакали и молили о милосердии… Следовательно, вам что-то известно о клиентах мадам Жизель?

– Позвольте объяснить, месье. Мадам никогда не упоминала имена и никогда не говорила о делах. Но мне не раз приходилось слышать ее комментарии.

Пуаро подался вперед:

– Вы не могли бы привести пример, мадемуазель?

– Дайте вспомнить… Ах да. Однажды мадам получила письмо. Вскрывает конверт, читает, смеется, а потом говорит: «Вы хнычете, распускаете слюни, моя прекрасная леди. Все равно вам придется заплатить». В другой раз она сказала: «Вот идиоты! Думают, я буду давать им крупные суммы без надлежащей гарантии. Знание – гарантия, Элиза. Знание – сила».

– Вы видели кого-нибудь из клиентов мадам, приходивших сюда?

– Нет, месье, никогда. Они всегда поднимались на второй этаж, к тому же приходили затемно.

– Мадам находилась в Париже, перед тем как отправилась в Англию?

– Она вернулась в Париж только за день до этого.

– И где же она была?

– Она уезжала на две недели в Довиль, Ле-Пине, Пари-Пляж и Вимрё. Это ее обычный сентябрьский маршрут.

– А теперь вспомните, мадемуазель, не говорила ли она что-нибудь, что могло бы быть полезным для нашего расследования?

Поразмыслив несколько секунд, Элиза покачала головой:

– Нет, месье. Не могу припомнить ничего такого. Мадам пребывала в хорошем настроении. Дела, по ее словам, шли хорошо. Ее поездка оказалась весьма удачной. Она поручила мне позвонить в «Юниверсал эйрлайнс» и забронировать билет в Англию на следующий день. На утренний рейс все билеты были проданы, и я забронировала билет на двенадцатичасовой рейс.

– Она говорила, зачем едет в Англию? В этой поездке была какая-то срочная необходимость?

– О нет, месье. Мадам ездила в Англию довольно часто. Обычно она извещала меня об отъезде за день.

– В тот вечер к ней приходил кто-нибудь из клиентов?

– Кажется, один клиент приходил, месье, но я не уверена… Возможно, Жорж скажет вам точнее. Мне мадам ничего не говорила.

Фурнье достал из кармана несколько фотографий – главным образом снимки свидетелей, покидающих зал коронерского суда, сделанные репортерами.

– Узнаете кого-нибудь из них, мадемуазель?

Внимательно изучив фотографии, Элиза покачала головой.

– Нет, месье.

– Нужно показать их также и Жоржу.

– Конечно, месье. Правда, у Жоржа, к сожалению, не очень хорошее зрение.

Фурнье поднялся с кресла.

– Хорошо, мадемуазель, разрешите откланяться. Подумайте, все ли вы сказали нам, не упустили ли что-нибудь из вида.

– А что я могла упустить из вида? – Элиза выглядела откровенно расстроенной.

– Все понятно. Пойдемте, месье Пуаро… Прошу прощения, вы что-то ищете?

Маленький бельгиец действительно расхаживал по комнате, глядя по сторонам.

– Да, – ответил он. – Я ищу то, чего не вижу.

– Что именно?

– Фотографии. Фотографии родственников мадам Жизель, членов ее семьи.

Элиза покачала головой:

– У мадам не было семьи. И вообще никого на целом свете.

– У нее была дочь, – неожиданно сказал Пуаро.

– Да, это так. У нее была дочь. – Элиза вздохнула.

– Но здесь нет ее фотографии, – не унимался Пуаро.

– Месье не понимает. Мадам действительно имела дочь, но это было давно. По-моему, в последний раз она видела ее, когда та была младенцем.

– Как такое могло быть? – удивленно спросил Фурнье.

Элиза беспомощно развела руками:

– Не знаю. Мадам была тогда молода. Я слышала, в молодости она была красивой. Красивой и бедной. Неизвестно, была она замужем или нет. Я думаю, нет. Судьба ее дочери была каким-то образом устроена. Что касается мадам, она переболела оспой и едва не умерла. Когда она выздоровела, вместе с болезнью ушла и ее красота. Больше в ее жизни не было ни безумств, ни романтических увлечений. Мадам стала деловой женщиной.

– Но она оставила деньги дочери?

– И правильно сделала. Кому еще оставлять деньги, как не собственной кровиночке? Кровь гуще воды, а мадам не имела даже друзей. Она всегда была одна. Ее страстью стали деньги. Но тратила она очень мало. Роскошь ее совсем не прельщала.

– Она оставила вам наследство. Вы знаете об этом?

– Да. Мне сообщили об этом. Мадам всегда отличалась щедростью. Каждый год выдавала мне, помимо зарплаты, очень приличную сумму… Я чрезвычайно благодарна ей.

– Хорошо, – сказал Фурнье. – Мы уходим. По пути я еще переговорю с Жоржем.

– Вы не станете возражать, друг мой, если я присоединюсь к вам через пять минут? – спросил Пуаро.

– Как вам будет угодно.

Фурнье вышел за дверь.

Сыщик еще раз обошел комнату, затем сел в кресло и посмотрел на Элизу. Под его пронзительным взглядом горничная беспокойно зашевелилась.

– Месье желает знать что-то еще?

– Мадемуазель Грандье, – медленно произнес Пуаро, – вы знаете, кто убил вашу хозяйку.

– Нет, месье. Клянусь Богом.

Ее слова звучали искренне. Посмотрев на нее испытующе, Пуаро наклонил голову.

– Bien. Допустим. Но знать – одно, а подозревать – другое. У вас есть какое-либо предположение – только предположение, – кто мог сделать это?

– Ни малейшего представления, месье. Я уже говорила об этом полицейскому инспектору.

– Вы могли сказать ему одно, а мне – другое.

– Почему вы так решили, месье? Зачем мне это нужно?

– Потому, что отвечать на вопросы полицейского инспектора – одно, а на вопросы частного лица – другое.

– Да, – согласилась Элиза. – Это правда.

По ее лицу пробежала тень сомнения. Судя по всему, она о чем-то напряженно думала. Пристально глядя на нее, Пуаро подался вперед.

– Сказать вам кое-что, мадемуазель Грандье? Это часть моей работы – не верить ничему, что мне говорят. Ничему, что не подтверждено доказательствами. Я не подозреваю сначала одного человека, потом другого. Я подозреваю всех. Любой, кто имеет то или иное отношение к преступлению, рассматривается мною в качестве потенциального преступника до того самого момента, когда я получаю доказательство его невиновности.

Элиза Грандье гневно воззрилась на него.

– Вы хотите сказать, что подозреваете меня… в убийстве мадам? Это уже слишком! Как вам только могла прийти в голову столь чудовищная мысль?

Она задыхалась от возмущения. Ее объемистая грудь ритмично вздымалась и опускалась.

– Нет-нет, мадемуазель Элиза, я вовсе не подозреваю вас. Убийца мадам находится среди пассажиров самолета. Стало быть, вы к этому непричастны. Но вы могли быть пособником преступника. Вы могли сообщить кому-то подробности путешествия мадам.

– Клянусь вам, ничего подобного я не делала!

Некоторое время Пуаро смотрел на нее, не произнося ни слова, затем наконец кивнул.

– Я верю вам. Но вы все-таки что-то скрываете. Да-да, скрываете! Послушайте, что я вам скажу. Расследуя уголовные дела, я постоянно сталкиваюсь с одним и тем же феноменом: каждый свидетель что-нибудь утаивает. Иногда – довольно часто – это что-нибудь совершенно невинное, никак не связанное с преступлением. И все равно, я повторяю, что-нибудь, да утаивает. То же самое и с вами. Не отрицайте! Я – Эркюль Пуаро и знаю, что говорю. Когда мой друг месье Фурнье спросил, уверены ли вы, что ничего не упустили из вида, вас это явно обеспокоило. Вы ответили машинально, уклончиво. И опять, когда я сказал, что вы могли бы сообщить мне сведения, которые не пожелали сообщать полиции, повторилось то же самое. Вы встревожились и задумались. Стало быть, вам что-то известно. Мне необходимо знать, что именно.

– Это не имеет никакого значения.

– Возможно. И тем не менее скажите мне, пожалуйста. – Увидев, что горничная колеблется, Пуаро поспешил добавить: – Не забывайте, я не из полиции.

– Месье, – сказала Элиза наконец, – я нахожусь в затруднительном положении, поскольку не знаю, как к этому отнеслась бы мадам.

– Вспомните поговорку: «Один ум хорошо, а два лучше». Не хотите посоветоваться со мною? Давайте вместе поразмыслим над этим.

С лица женщины не сходило выражение сомнения.

– Я все понимаю, Элиза, – сказал Пуаро с улыбкой. – Эти колебания связаны с вашей преданностью покойной хозяйке, не так ли?

– Совершенно верно, месье. Мадам доверяла мне. Я всегда строго выполняла ее инструкции.

– Вы были благодарны ей за какую-то большую услугу, которую она вам оказала?

– Месье слишком торопится… Да, в самом деле. Я не собираюсь скрывать это. Меня обманули, украли все мои сбережения, и я осталась одна с ребенком. Мадам проявила ко мне необычайную доброту. Она отдала моего ребенка на воспитание хорошим, порядочным людям, содержавшим ферму. Тогда-то она и сказала мне, что у нее есть дочь.

– Она называла возраст дочери, говорила, где она находится, рассказывала какие-либо подробности?

– Нет, месье. По ее словам, та часть жизни осталась в прошлом, и она поставила на ней крест. Так будет лучше, сказала мадам. Девочка ни в чем не нуждалась и должна была получить хорошее воспитание, образование и профессию. А после смерти мадам ей достались бы все ее деньги.

– Больше она ничего не говорила о своей дочери или ее отце?

– Нет, месье. Но мне кажется…

– Говорите, мадемуазель Элиза.

– Это только предположение, вы понимаете…

– Разумеется.

– Мне кажется, отцом ребенка был англичанин.

– У вас имелись определенные основания так считать?

– Ничего определенного. Просто, когда мадам говорила об англичанах, в ее голосе звучала горечь. Кроме того, похоже, ей доставляло особое удовольствие, когда в зависимость к ней попадали английские клиенты. Но это только впечатление…

– Да, но оно может оказаться очень полезным. Оно открывает возможности… А ваш ребенок, мадемуазель Элиза? Кто у вас, мальчик или девочка?

– Девочка, месье. Но она умерла – пять лет назад.

– О, примите мои соболезнования.

Последовала пауза.

– И все же, мадемуазель Элиза, что же это, о чем вы так упорно не хотите говорить?

Женщина поднялась с кресла и вышла из комнаты. Через несколько минут она вернулась, держа в руке потрепанную черную записную книжку.

– Это записная книжка мадам. Она всегда и всюду брала ее с собой. Собираясь в этот раз в Англию, она не смогла найти ее. После отъезда мадам я нашла книжку – та завалилась за изголовье кровати. Я отнесла ее в свою комнату, чтобы потом отдать мадам. Узнав о ее смерти, я сожгла бумаги, но книжку оставила. В отношении ее у меня не было никаких инструкций.

– Когда вы узнали о смерти мадам?

Элиза задумалась.

– Вы узнали об этом от полиции, не так ли? – продолжал Пуаро. – Они пришли, произвели осмотр комнаты мадам, увидели пустой сейф, и вы сказали им, что сожгли бумаги. Но в действительности вы сожгли их позже.

– Это правда, месье, – призналась Элиза. – Пока они рылись в сейфе, я незаметно вынула бумаги из шкафа, а потом сказала им, что сожгла их. В конце концов, это было близко к истине. Я сожгла бумаги при первой же возможности. Понимаете теперь, месье, в чем затруднительность моего положения? Я не могла не выполнить распоряжение мадам. Вы не заявите в полицию? У меня могут возникнуть серьезные проблемы.

– Я верю, мадемуазель Элиза, что вы руководствовались самыми благими намерениями. И все же, понимаете, жаль… очень жаль. Однако нет смысла сожалеть о том, что уже невозможно исправить. Я не вижу никакой необходимости в том, чтобы сообщать славному месье Фурнье точное время уничтожения бумаг. А теперь давайте посмотрим, содержится ли в этой книжке что-нибудь полезное для нас.

– Не думаю, месье, – сказала Элиза, покачав головой. – Это личные записи мадам. Одни цифры. Без документов они не имеют никакого смысла.

Она неохотно протянула книжку Пуаро. Тот взял ее и перелистал. Страницы были исписаны наклонными строчками, выполненными карандашом и похожими друг на друга. За номером следовали пояснительные слова. Например: «СХ 256. Жена полковника. Находится в Сирии. Полковые фонды»; «GF 342. Французский представитель. Связь с аферой Ставиского». Всего подобных записей было около двадцати. В конце книжки фигурировали даты и места, вроде: «Ле-Пине, понедельник, казино, 10.30, отель «Савой», 5 часов»; «АВС. Флит-стрит, 11 часов». Эти письмена казались незавершенными и больше походили на памятки, нежели на настоящие записи о деловых встречах.

Элиза озабоченно смотрела на Пуаро.

– Это имеет смысл только для мадам, месье, и больше ни для кого.

Пуаро закрыл книжку и сунул ее в карман.

– Она может представлять большую ценность, мадемуазель. Вы поступили весьма благоразумно, отдав ее мне. И пусть ваша совесть будет чиста. Ведь мадам не приказывала вам сжечь эту книжку?

– В самом деле… – Ее лицо немного просветлело.

– Следовательно, если у вас не было в отношении книжки никаких инструкций, ваш долг передать ее полиции. Я договорюсь с месье Фурнье, чтобы к вам не было претензий по поводу того, что вы не сделали этого раньше.

– Месье очень добр.

– А теперь я присоединюсь к моему коллеге… Да, и последний вопрос. Бронируя билет на самолет для мадам Жизель, вы звонили на аэродром Ле-Бурже или в офис авиакомпании?

– Я звонила в офис компании «Юниверсал эйрлайнс», месье.

– Насколько мне известно, он находится на бульваре Капуцинок?

– Совершенно верно, месье. Бульвар Капуцинок, двести пятьдесят четыре.

Пуаро записал номер в свою записную книжку, после чего, дружески кивнув женщине, вышел из комнаты.