Цветок зла

Дом — это не место, где тебя ждут. Это место, где ты боишься разгадать загадку, которую видишь каждый день в зеркале.

Дождь застил Сеул серой, шевелящейся пеленой. Фары машин расплывались в ней кроваво-желтыми пятнами, неоновые вывески тонули, словно утонувшие корабли. Джисон вышел из здания управления, и холодная влажность мгновенно облепила его кожу, просочилась под воротник пальто. Он не взял зонт. Пусть мочит. Физический дискомфорт был хоть каким-то отвлечением от кашицы в голове — обрывков фраз Чана, вычеркнутой фамилии, безупречных алиби.

Он зашел в круглосуточный магазин у метро. Яркий, неестественный свет, навязчивый поп-попс из динамиков. Взял пачку дорогого кофе, который любил Минхо, свежий хлеб, соус тобаджиан для рамена, пачку замороженных манду. Механические действия. Он смотрел на свои руки, держащие корзинку. Руки детектива, который только что получил не доказательство невиновности мужа, а… индульгенцию. И от этого стало еще хуже.

Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. В квартире пахло цитрусами, чистыми полами и теплом. Тишина. Та самая, слишком идеальная тишина.

— Минхо? — позвал он, сбрасывая промокшее пальто.

— В гостиной, — донесся спокойный голос.

Минхо сидел в глубоком кресле у окна. На коленях у него лежала раскрытая книга в темном переплете. Старинная, судя по виду. Рядом на столике стояла недопитая чашка чая, от которой поднимался едва заметный пар. Он был в домашней одежде, мягкой и простой, свет от торшера падал на его профиль, делая черты скульптурными, почти нереальными. Картина домашнего уюта, написанная маслом.

— Я купил кофе, тот, что ты любишь, — сказал Джисон, показывая пакет.

Минхо поднял на него глаза. Улыбнулся. Та самая, отрепетированная, но в полумраке и после такого дня казавшаяся искренней улыбка. — Спасибо. Ты вымок. Иди, переоденься. Я разогрею ужин.

— Не беспокойся, я сам.
—Позволь мне, — настаивал Минхо, уже вставая. Он положил книгу на столик, закладкой служила тонкая полоска серебряной фольги. — Ты устал. Это видно.

Он взял пакет из рук Джисона, их пальцы едва коснулись. Минхо ушел на кухню. Джисон остался стоять посреди гостиной. Его взгляд упал на книгу. «Анатомия меланхолии» Роберта Бертона. Старинный трактат о болезнях души. Ирония была слишком горькой, чтобы ее оценить.

Он пошел в спальню, скинул мокрую одежду. В одной футболке и боксерах подошел к зеркалу в прихожей. Лицо, освещенное холодным светом бра, было лицом незнакомца. Побледневшее, с синевой под глазами, с напряженными мышцами вокруг рта. Взгляд… Взгляд был подозрительным. Оценивающим. Взглядом детектива, который изучает сцену преступления. Свою собственную гостиную.
Он видел отражение комнаты за своей спиной:идеальный порядок, каждая вещь на своем месте, как экспонат в музее. Уютная тюрьма. Или святилище? Он не мог больше различать.

— Джисон, готово, — позвал Минхо.

Он вздрогнул, словно пойманный на месте преступления, и отвернулся от зеркала.

За столом царило спокойствие. Горячий рамен, манду на пару. Минхо сидел напротив, опершись подбородком на ладонь, и смотрел на него тем внимательным, изучающим взглядом, который всегда заставлял Джисона чувствовать себя одновременно обнаженным и непроницаемым.

— Как продвигается? — мягко спросил Минхо. — Дело.

— Тупик, — буркнул Джисон, разминая палочками лапшу. — Версии есть, доказательств нет. Начальник считает, что мы смотрим не в ту сторону.

— Может, он прав? — Минхо отломил кусочек хлеба. Его движения были медленными, созерцательными. — Иногда самое очевидное решение — неправильное. Может, ты слишком близко к чему-то, чтобы это разглядеть.

Джисон поднял на него глаза. — Что ты имеешь в виду?

— Ничего конкретного. — Минхо пожал плечами. — Просто… работа поглощает тебя целиком. Ты приносишь ее сюда, в этот дом. Я вижу, как ты смотришь иногда. Как будто ищешь улики даже на нашей полке для обуви.

Шутка. Или зонд? Джисон заставил себя улыбнуться. — Извини. Это профессиональная деформация.

— Мне не нужно извинений. Мне нужно, чтобы ты был здесь. Сейчас. С со мной. — Минхо протянул руку через стол, накрыл его ладонью. Его пальцы были прохладными, сухими. Идеальными. — Шесть лет. Это много и мало одновременно. Иногда мне кажется, я до сих пор не знаю, о чем ты думаешь, когда смотришь в окно.

— О работе, — честно сказал Джисон.
—А когда ты смотришь на меня? О чем ты думаешь тогда?

Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. За окном дождь усилился, застучал по стеклу, словно пытаясь войти внутрь. Джисон посмотрел на их соединенные руки. На тонкую серебряную полоску своего обручального кольца.

— Я думаю о том, как мне повезло, — выдавил он, и это не было ложью. Это было лишь частью правды. Другую часть, темную и клубящуюся, он держал при себе.

Минхо сжал его пальцы. — И мне. Повезло. — Он отпустил руку. — Доедай, пока не остыло.

Они доели в тишине, нарушаемой лишь стуком дождя. Джисон чувствовал, как напряжение медленно перетекает из него в тихую, неподвижную фигуру напротив. Как будто Минхо был сосудом, созданным для того, чтобы впитывать все его тревоги и сомнения, не оставляя ни единой ряби на своей поверхности.

---

Тем временем в пустом оперативном зале, заваленном папками и пустыми стаканчиками от кофе, оставались двое. Со Чанбин, сняв пиджак и закатав рукава, в ярости метался перед доской с фотографиями. Его мускулистое тело было сгустком нерастраченной агрессии.

— Я не верю в эту хуйню с «творческим профилем»! — рявкнул он, швырнув дротик в карту города. Тот впился рядом с районом Итхэвон. — Мы смотрим на это как на психодраму, а это просто животное! Животное, которое режет! Ему нужно искать не перфекциониста-ювелира, а мясника! Кто-то с медицинским образованием, мясник, забойщик… Тот, кто не боится крови и знает, как резать!

Ян Чонин, сидевший за столом и сгорбившийся над ноутбуком, вздрогнул от его тона. — Сонбён-сам… Но профайлинг…

— К чёрту профайлинг! — Чанбин ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть клавиатуру. — Хёнджин витает в облаках своих фрейдистских кошмаров! Я работаю с реальными уликами! И улики говорят: сила, уверенность, знание анатомии. И этот камень… этот чёртов камень! — Он схватил со стола увеличенную фотографию осколка лабрадорита. — Это не улика! Это насмешка! Он нам его оставил специально, понимаешь? Как визитку! «Найдите меня, если сможете»! И мы ищем как идиоты, вычёркивая из списков тех, у кого есть алиби! А этот ублюдок, будь он трижды перфекционист, наверняка нашёл способ их подделать!

Чонин смотрел на него большими, испуганными глазами. — Но… Ли Минхо… у него все проверено. Камеры, покупки…

— Камеры можно обойти! Покупки можно сделать заранее! — Чанбин склонился над ним, его дыхание было горячим и резким. — Ты знаешь, что такое настоящая жестокость, малыш? Она не всегда кричит. Иногда она тихая. Иногда она приносит тебе ужин и спрашивает, как день. И ты даже не догадываешься, что держишь за руку того, кто несколькими часами раньше вырезал кому-то душу через плоть.

Чонин побледнел. — Вы… вы не можете такое говорить. О муже Джисон-сама. Это… неправильно.

— Правильно — это поймать ублюдка, пока он не убил снова! — Чанбин оттолкнулся от стола и схватил свою куртку. — А для этого нужно смотреть на всех! Абсолютно на всех! Иначе мы все будем виноваты в следующем трупе. Или ты хочешь нести такую ответственность на своей совести, юнец?

Он хлопнул дверью, оставив Чонина в звенящей тишине. Молодой детектив смотрел на дверь, потом на фотографию жертвы на доске — молодого человека с добрым лицом. Потом его взгляд упал на список мастерских. На аккуратную черту, вычеркивающую имя Ли Минхо. Он взял свой телефон, долго колеблясь, а затем набрал номер.

— Алло? Это детектив Ян Чонин. Мне нужны все записи с камер наблюдения вокруг мастерской «Тихий металл» за последний месяц. Да, я знаю, что их уже проверяли. Проверьте еще раз. И… расширьте периметр. На километр. Проверьте все возможные выходы из задних дворов, подвалы, служебные помещения. Да. Спасибо.

Он положил трубку, его руки дрожали. Он не верил, что Минхо виновен. Он верил в добро. Но он также верил в долг. И долг сейчас шептал ему, что самая удобная версия — самая опасная.

А дома, в ванной, Джисон, чистя зубы, снова поймал себя на том, что изучает в зеркале не свое лицо, а пространство за спиной. Приоткрытую дверцу аптечки. Идеальный порядок на полочках. И там, за бутылкой с ополаскивателем, край небольшой, непрозрачной пластиковой коробочки. Медицинской. Ту, что он раньше не видел. Он выплюнул пасту, медленно вытер губы. И, не отрывая взгляда от зеркала, протянул руку, чтобы достать эту коробочку. Сердце билось где-то в горле, заглушая шум дождя за окном.