Весть во сне
Год. Целый год существования в мире призрачных полутонов. Элара научилась многому: различать малейшие колебания в защитных чарах Гриммо-плэйс, чувствовать приближение опасности по сгущению тёмной магии в воздухе, и главное — управлять остатками своей силы, чтобы влиять на материальный мир мельчайшими, но важными способами. Она спасла Сириуса от ядовитого письма, перенаправив его в камин. Она подсказала Гермионе нужную книгу в библиотеке, заставив её упасть с полки. Она даже сумела передать ледяное предупреждение Нарциссе, когда та собиралась пойти на рискованную встречу с сестрой — окно в её комнате покрылось морозным узором в виде руны опасности.
Но главной её заботой оставался Гарри. Он менялся. Боль, сначала всепоглощающая, постепенно трансформировалась. Он стал тише, сосредоточеннее. Он много тренировался, возглавлял почти что партизанские вылазки возрождённого Отряда Дамблдора. Он смеялся с Роном и Гермионой. И… он начал замечать Джинни Уизли. Элара видела, как его взгляд задерживался на ней чуть дольше, как в его улыбке, обращённой к девушке, появлялась искорка чего-то, кроме дружеской теплоты.
Первые несколько раз, когда она это заметила, её пронзила острая, призрачная боль ревности. Но это чувство быстро утонуло в чём-то большем — в глубокой, безграничной нежности и желании его счастья. Она была мёртва. Её время прошло. Он был жив. И он заслуживал света, тепла, любви — всего того, чего она не могла дать ему даже при жизни в полной мере.
И однажды, наблюдая, как он в очередной раз засыпает с книгой о крестражах на груди, его лицо по-прежнему отмеченное печалью, но уже не таким отчаянным, к ней пришла мысль. Чистая, как горный ручей.
Мёртвые… могут приходить во снах.
Она слышала истории. Читала об этом. Сильные призраки, неприкаянные души, сильные эмоциональные связи — всё это могло открыть дорогу в мир сновидений живых.
У неё не было тела, не было голоса в мире живых. Но у неё была воля. И была связь с ним — связь, скреплённая любовью, жертвой и его собственным горем, которое он всё ещё носил в себе, как шрам на руке.
Она сосредоточилась. Не на комнате, не на его физической форме, а на той тонкой, серебристой нити, что, как ей казалось, всё ещё тянулась от её бестелесного ядра к его сердцу. Она вложила в эту мысль всё своё намерение, всю свою нежность и всю свою боль от того, что видела его печаль.
Позволь мне войти. Хоть на мгновение.
И… она почувствовала, как граница растворилась.
Она не «перенеслась». Она стала сном.
Она оказалась в пространстве, знакомом и чуждом одновременно. Это была комната в Гриммо-плэйс, но воздух был мягче, свет — теплее, а за окном вместо лондонских крыш шумело море, которое она видела лишь на картинах. Гарри стоял у окна, глядя на волны. Он выглядел таким же, каким она его помнила в последний раз, но в его позе была не привычная напряжённость, а задумчивость.
«Привет», — сказала она. Её голос звучал здесь, в этом пространстве сна, чистый и настоящий.
Он обернулся. Не с испугом, а с медленным, болезненным узнаванием. Его зелёные глаза расширились.
«Элара?» — прошептал он. «Это… ещё один кошмар?»
«Нет, — она подошла ближе, и теперь могла видеть каждую ресницу, каждую веснушку. Она была здесь, почти осязаемая. — Это сон. Но я — настоящая. Насколько это возможно.»
Он потянулся к ней, и его пальцы коснулись её щеки. На этот раз они не прошли сквозь. Они ощутили холод, лёгкий, как утренний иней, но это было прикосновение.
«Ты… как? Почему?»
«Я понимаю, тебе больно, — сказала она, кладя свою руку поверх его. Её пальцы были прозрачными, как морозное стекло, но они были там. — И эта боль… она часть тебя. Но, Гарри, жизнь не заканчивается на этом. Посмотри вокруг.»
Она махнула рукой, и пространство сна изменилось. Мелькнули образы: Рон, тупо улыбающийся, с набитым ртом; Гермиона, яростно спорящая о чём-то, её глаза горят; Сириус, впервые за долгое время смеющийся по-настоящему; Молли Уизли, обнимающая его так крепко; мистер Уизли, показывающий ему какую-то штуковину; близнецы, устраивающие хаос…
«У тебя есть друзья. Семья. Настоящая. Они любят тебя. И жизнь… она продолжается.»
Она сделала паузу, собираясь с силами для самого главного. Она видела, как в его глазах заблестели слёзы.
«И ты ещё полюбишь, — тихо сказала она. — Я видела, как ты смотришь на Джинни.»
Он вздрогнул, словно ужаленный.
«Нет, я… я не могу… это было бы…»
«Предательством? — закончила она за него. И улыбнулась. Настоящей, тёплой улыбкой, которую она дарила ему так редко при жизни. — Гарри, послушай меня. То, что было между нами… это навсегда. Часть меня. И часть тебя. Но я ушла. Я сделала свой выбор. И я ни о чём не жалею. Но твой выбор — жить. По-настоящему. Не с памятью о мёртвой девушке в сердце, а с живым, горячим сердцем, способным любить снова. Я не ревную. Я… я рада за тебя. Потому что она сильная. И она видит тебя настоящего. И она может дать тебе то, чего я никогда не смогла бы — нормальную, светлую любовь, без теней и смертельных секретов.»
Она увидела, как слёзы наконец покатились по его щекам.
«Я не хочу забывать тебя.»
«Ты и не забудешь. Просто… дай ей место рядом со мной. В твоём сердце достаточно места для обеих. Для памяти о том, что было, и для надежды на то, что будет. Позволь себе быть счастливым, Гарри. Это всё, чего я хочу. Это… моё упокоение.»
Она почувствовала, как её форма начинает терять чёткость. Сон подходил к концу. Её сила иссякала.
«Проснись, — прошептала она, её голос уже становился эхом. — И живи. За себя. За них. И немного… за меня.»
Он попытался удержать её, но его пальцы прошли сквозь тающий образ.
«Я люблю тебя, — выдохнул он, и в этих словах была вся боль прощания и начало принятия.
«Я знаю, — её голос был уже почти не слышен. — И это навсегда. Теперь иди и полюби ещё раз.»
Она растворилась, как утренний туман под солнцем.
Гарри проснулся. На щеках были влажные следы. Комната была обычной, серой в предрассветном свете. Но в груди у него было странное чувство — не пустота, а… лёгкость. Острая, свежая боль утраты, но поверх неё — тёплое, тихое разрешение. И где-то в глубине, как росток сквозь снег, проклёвывалось нежное, робкое чувство, когда он подумал о рыжих волосах и озорной улыбке Джинни Уизли.
Элара, вернувшись в своё призрачное существование, чувствовала себя опустошённой, но странно умиротворённой. Она сделала это. Она сказала ему то, что должна была сказать. Возможно, её душа хотела именно этого — не покоя в забвении, а умиротворения в знании, что он сможет двигаться дальше. Что её жертва, её любовь, дали ему не только горе, но и силу любить снова.
Она была всё ещё тенью. Но теперь это была тень с чувством выполненного долга. И возможно, это и был тот самый покой, который она искала — не конец, а завершение главы, позволившее начаться новой. Для него. И, в каком-то смысле, для неё самой.