Привет , монашка

Вообще-то, Луи всегда нравилась его жизнь. Вообще-то. До того момента, когда он услышал запись рок-оперы и понял, что дьявол забирает душу вовсе не старыми и глупыми способами, а через музыку.

- Господь всемогущий, Лиам, это просто... божественно! – едва не задыхался шестнадцатилетний Томлинсон. Луи, весь из себя скромный, скованный и затюканный, обычно не улыбался. Святое писание говорит, что чрезмерное проявление эмоций – это не есть хорошо. Никакого смеха в церкви (если это не бракосочетание или крещение ребенка), никаких слез (если это не чистосердечное раскаяние после исповеди, или не слезы радости в честь какого-нибудь доблестно погибшего парня в горячей точке), никаких тяжких вздохов, хныканья, повышения голоса или пререканий с отцом. В общем, жизнь у Луи была веселой и насыщенной. Единственная отдушина – его друг по духовной семинарии.

Томлинсон очень завидовал Лиаму: семья Пейна отличалась от строгих родителей Луи теплотой и сплоченностью. Когда бы он ни видел их, отец с матерью улыбались, обнимали или в шуточной форме журили своих детей. А их воскресные обеды! В этом же вся суть института семьи. В общем, такого уюта Лу отродясь не видывал в своем доме. Хотя они не строгие протестанты или еще что-то такое. Но в семье католического священника Томлинсона все обстояло иначе: строго регламентировалось личное время, еда, круг общения, род занятий и учеба. Стоит ли говорить, что кроме Лиама Лу не смог кем-то еще обзавестись в качестве друга?

- Луи, дыши, - хохотнул приятель. Он придвинулся чуть ближе к приятелю и дал прочитать название группы-исполнителя. – Знаешь, я думаю, что тебе так же придется по вкусу панк или рок в его современном понимании.

- Ты даже не представляешь насколько, - пробубнил под нос худой сын священника, улыбнувшись самому себе.
Лиам был отдушиной. Он не осуждал, не кричал, не поучал и, самое главное, не жалел. Все ходили по школе с этими сочувствующими взглядами, предназначенными Луи. Пейн просто знал, насколько Томлинсону приходится несладко. Правда, Ли всегда думал, что эта излишняя осторожность отца Луи пройдет, как только его сын станет старше.

Но было и еще кое-что: музыка соседского мальчика за стенкой*. До этого тот блок дома пустовал, и Луи даже подпрыгнул на кровати, когда в одиннадцать часов вечера раздался какой-то шум по ту сторону кирпичной кладки. Лу отложил в тот раз книгу куда подальше и прижался ухом к стене и стал вслушиваться, жадно, нетерпеливо, будто с ним заговорила сама Вселенная.

Хриплый голос вокалиста перемежался с уверенно звучавшей электро-гитарой, а стройный ритм, выбиваемый барабанщиком, «собирал» всю композицию, придавая еще больше динамики. Песня была о фениксе и возрождении, и у Луи, кажется, даже сердце замерло. Оно словно бы тоже слушало эту запрещенную «дьявольскую» музыку. Но, честно говоря, единственный сын из семьи Томлинсон не мог согласиться с отцом: лирика была божественна. Даже с рычанием в промежутках она неумолимо застревала в голове, отдаваясь в душе.

И хоть подростку никогда не случалось встретиться с соседом, чтобы перекинуться парой слов, вроде: «У тебя отличный музыкальный вкус» или «Умоляю, дай мне послушать тот диск, что играл вчера в твоей комнате на всю катушку!», Луи уже нравился этот парень: он наслаждается своим отрочеством. А что остается Лу?

***

Утро всегда начиналось одинаково: умыться, одеться потеплее и спешить на автобусную остановку, чтобы добраться до Кафедрального собора. Далее, спотыкаясь о длинные полы одеяния ученика, пробраться на хоры и не схлопотать от отца за пять минут отсутствия. Луи, к счастью, всегда успевал подхватить песнопения в тот момент, когда мужчины замолкают, а девочки вступают. Честное слово, он мог бы петь и за тех, и за других, но больше его фальцет подходит для высоких нот. Как будто он был рожден именно для этого «Сла-авься, Пресвятая Дева Мари-и-я». И он любил эту часть утра всей душой, даже несмотря на то, что ближайшие час-полтора он проведет с абсолютно пустым желудком. Ему нравится вдыхать запах тающих свечей, ладана, поднимающегося белыми клубами из кадила его отца. Он любил эти высокие благородные своды, прихожан и даже дождь за окном – это все такое привычное и правильное?

Для Луи утренняя месса – как желание бежать, дышать или есть. Он не представлял себя в каком-то ином ключе.

Когда его голова прояснялась от этого наваждения, он успевал причаститься и пожевать немного хлеба и пригубить разбавленного вина. Хотя отец, перекрестив его лоб, в миллионный раз повторял: «Вкуси тела и крови Христовой, раб Божий». Луи целовал руку мужчины и со спокойным сердцем отправлялся к матери, чтобы забрать у нее сумку с учебниками и получить на карманные расходы. Еще он награждался ежедневным утренним поцелуем в лоб, и подросток всегда смущенно улыбался – он все еще наслаждается этим неизменным ритуалом, потому что его мама – самая нежная (когда на горизонте нет отца).

У Собора уже ждал Лиам. Хоть им и шестнадцать, отец Пейна доверял сыну настолько, что авто на год раньше положенного – не проблема. Луи помахал другу, не успевая особо промокнуть под утренним моросящим дождиком, и запрыгнул в старенький форд.

- Вот, держи, - на коленях Луи оказался еще теплый сверток из Макдональдса. И, знаете, Лиам – лучший друг на свете. Если бы такое было возможно, Томмо бы попросил Лиама усыновить себя. Вместо того, чтобы озвучить эту глупую идею, он принялся пожирать гамбургер, весь такой невкусный, неполезный и самое главное – непостный**.

- Я обожаю тебя. Ты лучший, правда, - трогательно провел по руке друга Луи пальцами и едва не выдал себя, улыбаясь.

- Даже не верится, что в прошлом мы не переваривали друг друга, - показал ему друг язык, сворачивая на перекрестке в сторону их школы. Она общая, она далеко от дома. И, да, отцу Луи кажется, что это лучшее общеобразовательное заведение в городе. Но есть и плюсы – там полно симпатичных девчонок, да и контингент, в основном, из обычных семей. То есть, выбирая между частной школой для мальчиков и тем, что у него есть сейчас, Лу не поменял бы ничего. Надо быть сильным и терпеть мелкие неприятности, верно?

Парни обычно добираются за десять минут до начала уроков. Они почти выспались, почти нормально поели, почти способны воспринимать новый материал с утра. Лиам по пути в класс здоровался в своей привычной и простодушной манере; кто-то хлопал его по плечу, другие жали руку, кому-то хватило кивка головой. В этом весь Лиам: он милый, он улыбчивый и весь из себя располагающий к общению.

Не то чтобы Луи его противоположность. Томлинсон находится в составе футбольной команды (это та единственная вещь, которую он вымолил у отца. Именно поэтому с утра он поет вместе с девушками, смейтесь, сколько влезет), у него есть пара знакомых, они даже называют его веселым. Но все равно Лу чувствовал себя кругом неуютно. Ему казалось, что есть нечто, вечно сдерживающее его и преграждающее путь в лучшую жизнь. То есть, он знал наперед, что после школы он поступит в колледж, а далее всю свою жизнь посвятит служению Богу. Но ведь священник – это же не просто человек, который все время стоит на коленях? То есть, для прихожан он так и выглядит, но что насчет остальной, мирской жизни?

- ... и тут я понимаю, что совершенно забыл слова. То есть, как такое возможно, это же Символ веры, верно? – донеслись до Луи обрывки предложения. Он мягко улыбнулся и кивнул другу, потому что с Лиамом всегда так: в его голове слишком много всего, оно варится в этом котле и подчас рандомно выдается.

- Эй, парни, вы как насчет вечеринки сегодня у Брэда? – кто-то из одноклассников повернулся к ним, посматривая то на Лиама, то на Луи. Но, в конечном итоге, только Пэйн его знает, потому что Лу...

- Не могу, - покачал разочарованно головой парень. Он сжал кулаки излишне сильно, так как есть вещи, которые делают его неполноценным в глазах окружающих: запреты. Томлинсон не знает, почему за год его отношения с главой семьи так испортились, но все его походы по клубам, пабам или на домашние вечеринки под строгим запретом. Соответственно, именно поэтому он мало кого знает из школы.

- Томмо, да брось ты! Побудь с нами хоть в этот раз? – почему-то продолжил уговаривать его парень. Это заставило Лу хлопнуть ресницами несколько раз в полной растерянности.

- Ну, я попытаюсь отпроситься, - мнется он. А внутри разлилось неожиданное тепло. Как он мог плохо думать о ком-то из класса? Они же хотят его узнать, тянутся к нему! Ну и точно – если он расскажет об этом папе, то его сердце оттает!

- Верно, давай уговорим твоего старика? – воодушевленно добавил Лиам. И теперь это показалось чем-то несущественным, глупой условностью.


... но ровно до того момента, когда голубые глаза встретились с серыми, суженными до состояния презрительных и бездушных щелей.

- Пожалуйста. Отец, я не прошу многого. Тем более, что там будет по крайней мере вся школа, - как только можно, пытался сдержаться Лу. Он запретил себе плакать, голос мог бы и не дрожать, а руки лучше засунуть в карманы.

- Луи Уильям Томлинсон, - отчеканил каждое слово мужчина, - ты не идешь ни на какую вечеринку. На этом наш разговор окончен. Лиам, думаю, тебе лучше покинуть наш дом. Передавай поклон своему батюшке, - он удалился из прихожей, где все действо и происходило.

- Но ты не можешь держать меня под пятой всю жизнь, слышишь, отец?! – вспыхнул Лу. Он побежал вслед за своим родителем и наткнулся на непробиваемую стену. Лицо папы было нечитаемо. Будто эти слова никоим образом не тронули его, словно сын, повысивший на него голос (впервые?) – это ничто. – Ты думаешь, что запрешь меня здесь, превратишь наш дом в монастырь? Так вот, я не согласен!

- Луи! – мать поспешила из кухни, услышав крик сына. Она прикрыла рот ладонью, когда увидела, как ее муж отвесил их наследнику пощечину.

- Выговорился? Полегчало? Так вот послушай меня: ты еще будешь благодарен за мою любовь и заботу о твоей бессмертной душе. Если для тебя она ничего не стоит, то я, как твой отец, пекусь о ней. Что ты знаешь об этих вечеринках? Разврат, разнузданность, богомерзкие возлияния, обжорство... Да это же полный букет из возможных сценариев грехопадения.

Пока отец читал отповедь сыну, тот потирал пострадавшую щеку. Было не столько больно, сколько обидно. И то место жгло. И Лу не мог понять почему: от того, что папа прав, или потому, что Луи беспомощен, как котенок.

- А теперь попрощайся должным образом с Лиамом и иди делать уроки. Никаких вечеринок, пока я жив, - выплюнул его отец.

- Ну, мы хотя бы попытались, - светло-коричневые прядки сына священника упали на лицо, скрывая от друга ту досаду, что отчетливо могла бы быть угадана. Нельзя впадать в отчаяние. Горе – это большой грех. «Пожалуйста, ну почему нельзя? А когда можно – в старости?»

Лиам, присев на корточки, осторожно провел рукой по спине сгорбившегося у порога Луи. Они так и остались, не проходя в зал или его комнату. Просто Лу нужно было пару минут посидеть вот так – с теплой ладонью у себя на теле. Чтобы собраться и вновь выдавить улыбку. Когда-нибудь он будет свободен, полностью. Не будет глупых запретов, непонятных отчитываний, лишений, страданий. Он будет предоставлен сам себе, и только Бог будет вправе указывать ему что и как делать, куда идти. Когда-нибудь он уже сам будет отцом для какого-то ребенка. И вот тогда его дочка или сын будут самыми счастливыми детьми. Прямо как Лиам и его сестра. Они так же будут улыбаться.

Когда Пейн ушел, попрощавшись с мамой Луи, сам парень заперся у себя наверху и слушал, как новый диск проигрывается на всю катушку у соседского мальчишки в комнате. На удивление, это подняло настроение мальчишке с карамельным цветом волос. Он задремал, и иногда в его голове проскакивали сумасшедшие фантазии, в которых Луи и его сосед дружат. И уж этот парень смог бы привести железобетонные доводы, чтобы отец в итоге отпустил их развлекаться. Под такое очень быстро засыпаешь, убаюкиваемый тем, чему не суждено сбыться.


* - так называемые «сблокированные дома», Semi-detached house, дом на 2 семьи с 1 общей несущей стеной. Semi-detached-дома составляют около 32% от жилого фонда Англии.

** - не будем вдаваться в подробности, просто это я к тому, что у православных постными днями считаются среда и пятница, у католиков только пятница. Связано со Страстной пятницей.