The god that failed

Когда они заходят, остро приправленный вздохами воздух превращается в жало, улюлюкает толпа, сливается во всеобщем помешательстве с вгрызающимся в мозг электро. Недавно выпитый алкоголь только начинает замедлять процессы, обволакивая немеющими мурашками, а Намджун уже раскручивает бутылки пальцами, бренчит бокалами и с шипящим предвкушением раскрытых крышек разливает шоты, выкрадывая не только манящие сосуды, но и льстивые девчачьи взгляды, лимонно-соленые губы. 

На танцполе – пьяная кутерьма, бесталанность и абсолютное забвение заплывших желанием взглядов. Уже призрачное ощущение потных поцелуев, широкие беспричинные улыбки и сплетенные не до конца пальцы. Это – эшафот похоти, бесконтрольного вожделения и кратковременной страсти, когда во рту иссыхает от жажды, а в инстинктах одно – хочу. И уже почти, чуть-чуть и сорваны все незримые завесы, нарушены заповеди данных обещаний и сотворены все вознесенные до небес ошибки.

Грех – электроэнергия, он насыщает, сочится и пышет искрами, ссекает поголовно. И вот уже тело облеплено тонной пиявок, томящихся в ядовитых красках бокалов, сдавливающих тисками медового хмеля и ускоряющих циркуляцию отравленной крови. 

После третьего приторно-фруктового, застрявшего на языке горьковатым смаком через витки неоновой трубочки, становится хорошо и расслабленно, будто постепенно опустился в горячее покалывание пенной ванны. Чонгук вылавливает лазерных светлячков, ватным облаком припадая к тэхенову плечу, но тот настойчиво выравнивает покосившийся стан и вверяет взгляд вглубь, к бархатному велюру кресел. Надламывается и зажевывается податливая трубочка; раскосо-рысий янтарь встречается с расплавленным туманом самоцвета. Даже не взглянув на обескуражено хватающегося за стойку Чонгука, Тэхен ныряет в шаткий поток танцующих, стойко направляясь к подмеченной цели.

Юнги встречает его пшеничной радугой в волосах и завязанным в узелок сахарным хвостиком вишни. Сегодня сирена поет лишь для одного моряка, непременно обещая бурную погибель. И Тэхен уже готов на все, лишь бы вечно слушать ее песни и тешиться в невесомости рукосплетений.

- Я-всегда-мечтал-нарисовать-тебя, - самозабвенно проводя холодной ладошкой по буйным ореховым прядям. – Жаль-невозможно-воссоздать-произведение-искусства.

Тэхен весь лоснится, томится в ласке, присмирев в руках Юнги мурчащей кошкой.

- Из творца нельзя высечь искусство, потому что он сам им является, даже если пробовать, получится подделка. Простишь мне этот грех?

Юнги укромно улыбается стащенной вишней на губах, пожизненно пьян без алкоголя и не против навечно потеряться в тэхеновых рассуждениях с неподдельным красноречием. Между ними – один плавный изгиб волны и россыпь недосказанности. Тэхен говорит много, нескончаемо, кроша слова ореховым украшением на торт, а Юнги купает во взбитых сливках эпитеты, складывая в метафорическую десертную мозаику. 

- Простить-созвучно-с-прощанием. Я-пока-не-готов-отпустить-тебя.

И этим все сказано, проверенно и доказано ленивыми сплетениями языков, колдовски трепещущими ресницами, когда наедине, играя в прятки среди клубной суматохи. Совсем скоро блеф раскроется вместе с неудачными картами, придется сдаться и отдаться другому, но пока их ирреальный союз не нашли, самое время не отпускать и вымаливать прощение. 

Им не ведомо, что на другом конце залы – глаза-лазеры и зеленый яд необоснованной ревности. От перепада температур расходится трещинами скрипящий лед. 

- Тогда и не отпускай, - перехватив инициативу объятий в свои руки, Тэхен задыхается в хитросплетениях. – Пока нас по обычаю не разделят, я останусь, сколько бы ты не просил, умолял и обижался. У тебя даже есть полное право ненавидеть меня за то, что я вторгся и разорвал все несуществующие, невидимые нити, которые были между вами, встал ребром третьего колеса между и не даю прохода. Но я не могу… - ошибки и недозволенности тонут в вязком хлюпанье, мешаются в глубоких и долгих поцелуях, слюной передаваясь в кровь, а дальше – в мозг, на уровне телепатии. 

Юнги когда-то уверовал, что Тэхен – покореженный идеал, исковерканное искусство, в его глазах разглядел картины революционного ренессанса, а внутри узрел нерассказанную одиссею, лирической поэмой переливавшуюся по венам. Вопрос: кто кому поддался и испил приворотное зелье, все еще не раскрыт и полон споров, мирно покоится между оракуловых строк. 

В тот день, когда несговорчивый и неуступчивый мим, наконец, повелся на тэхеново дружелюбие и раскрыл пред ним двери сумеречного чердака, Юнги заново обрел жизнь. Он увидел Тэхена в ореоле ангельского сияния, не заметив игру теней и отблеск свечи, понесся к себе в отведенную для творческих утех комнатку, замолк и скрылся на весь день. Глотнув орехового вдохновения, Юнги бился над холстом всю ночь, а после был найден чутко заботливым Хосоком среди масляных луж краски и смольных отпечатков угля узорами. Холст был занавешен плотной гробовой тканью, однако к написанному через тугую боль пылающего в груди пламени притронуться запретили, хлестнув по любопытной ладони. 

Хосок вмиг понял, в ком была причина кратковременного помешательства и воспаления врожденного с болезнью таланта. По обычаю смолчал и удалился в рутину – к толпе и улицам, Юнги не укорял, но знал, что тот пленится тэхеновыми приходами, прячется и нескончаемо пишет, после закрывая непросвечивающими полотнами, обливая работы ненавистью взгляда и заталкивая в самые обросшие пылью углы. 

Юнги уверен, что невозможно воссоздать искусство, из-за чего считает все свои ничтожные попытки жалкими, испорченными. Как-то Хосок не стерпел, приподнял завесу ткани и ослеп, заслезились глаза от набожного сияния. В груди неприятно потянуло, остро защемило прищепкой: во всех раскрытых картинах – едино Хосок, но они никогда не будут лучиться так по больному прекрасно, преломляясь угольными мазками в олимпийское божество.

С тех пор Тэхен воспользовался слабостью, записался в музы и облюбовал заветное местечко в зачарованных руках Юнги. Он знал, как влияет на несостоявшегося художника и лукавил в глаза, восхваляя свое эго, уходя в потусторонние миры, забывая о страхах, поджидающих изголодавшимися ртами и клыкастыми зубами в реальности. Так сводилась к минимуму угроза быть съеденным и с костями обглоданным.

Порой их потаенные, длительные и плутающие разговоры забредали в тупики, метафорические образы натыкались на абсурд, превращаясь в порошковое крошево, и тогда сдирались возведенные рамки, путались границы. Дешевое порно превращалось в изысканные постельные сцены девятнадцатого столетия, в которых стоны Юнги – симфония для виолончели, а доводящий до сладкого терзания несчастные инструменты Тэхен – удачное дополнение. 

Однако всегда было, есть и будет одно «но», грубо хватающее за шкирку, отрывающее друг от друга с особым наслаждением и отводящее в соседнюю комнату, где уже не пурпур шелка и приторные впадинки меж ключиц, нежные изгибы локтей и бархатистые снежные бедра, а раскаленные сталагмиты и подвешенное на крестообразной постели распятие, смертельное удушье, стреляющие в запястьях изломы и алеющие собственнической яростью печати. 

Хосок всегда появляется под конец, ломает неудавшийся союз и забирает Тэхена на мучительные пытки, ревнивые истязательства ради забавы. Он жесток, но Тэхен прельщается, подчиняется и соглашается быть наказанным, совершенно не против вкусить противоречивые изыски полиамории. 

Вот и сейчас он появляется в огненной кайме горизонта черным воинственным рыцарем, выдыхает, словно борзый конь, горелым дымом сквозь ноздри. Причмокивающей, разморившейся в тепле лазерных лучей парочке пришло время рассоединиться. Вдохновенные речи прерваны, а постыдные сцены заранее пресечены тяжелым взглядом.

Хосок не издает ни звука, но перехватывает добычу и крепко прижимает к груди, зажимает под ребрами, оставляя вогнутые белеющие впадинки от пальцев, Тэхен изумленно вскрикивает, скорее, для наигранности, с захватом принимает правила игры и сменяет мягкие зреющие вишенки на туго стянутые, мускусные и требовательные губы. Сегодня они покидают клуб вдвоем, оставив слегка опечалившегося Юнги в одиночестве, еще витающего в ароматных остатках галантного тэхенова присутствия.

Тэхен сначала трепыхается пташкой, пытается упорхнуть, вырваться из сильных рук – ломает комедию и разыгрывает драму, но Хосок непоколебим и непреклонен, у него железные хватка и внутренний стержень, в глазах застыл охлажденный доломит. Сегодня он отыгрывается по-крупному и не изменяет правилам на снисходительность. 

Злосчастные диванные пружины надсадно ноют, когда Тэхен, спотыкаясь о край, валится на локти со всего размаху, смотрит загнанным в клетку со львом кроликом, а Хосок уже срывает с себя тесную рубашку, выпускает когти и раздирает тэхенову. Скомканные клочья, содранная кожа, красные кошачьи полосы на спине и шее, прорезанные случайно, от ломающей запястья боли. 

Заломы, дуги и кривые – Хосок всячески пытается запятнать и испортить, сгубить вознесенного до идеала псевдо ангела, расчленить все его дурные стороны. Он всегда относился к Юнги с излишним трепетом, обхаживал и нежничал, чего не позволял себе по отношению к другим. Считал неприкосновенной мраморной скульптурой, хрупким фарфором и тонким папирусом, запрещал себе даже вдавить чуть сильнее кожу на руке случайным прикосновением, боялся оставить на белоснежном шелке розовеющее пятнышко. От чего еще больше раздражало, приводило в исступление, когда он замечал то самое неаккуратное пятнышко, круглую кляксу, будто от разведенной в воде краски, томный след прошлой ночи, однако чужой – слишком элегантный и меткий, оставленный для виду. Порой Тэхен чрезмерно много хвастался привилегиями и царским званием – муза. 

Хосок никогда не станет таковым для Юнги, как бы ни старался, он – слепленный из глины угловатый Гефест, слишком прямой и ровный, высеченный по строгому коду, без абстракций. В нем нет витиеватой резьбы и изящества, одна четкая структура и паленый запах жженного прошлого. Из Хосока не выбьешь душераздирающую скрипку или мелодичное фортепиано, не послушаешь захватывающие дух и вдохновение бренчащие гитарные рассуждения, у него никогда не задрожит в особо волнующий момент задетыми струнами голос, и не взорвется громогласным эхом орган. А Юнги подобное нужно как воздух – бушующий вихрь, после которого непременно последует одуряющее забвение.

Хриплый крик, струящиеся по щекам жгучие слезы, Тэхен мечется в мучительных судорогах блаженства и в противовес трепетно-нежно очерчивает хосоково лицо, ведет подушечками по щекам, гладит шею, а потом иссякает и заваливается на жесткие пружины, наблюдая плавный изгиб профиля своего мучителя. Любуется. А тело все продолжает потряхивать, потные широкие ладони сжимают упругие бедра, его поднимают в невесомость и продолжают распалено вдалбливаться, ненавидя с каждым глубоким толчком, втыкающим иглы в районе паха. Хосок кончает бурно, яростно, в аффекте отбрасывая от себя размякшего Тэхена, тот ударяется макушкой о деревянную перекладину и выдыхает обессилено, отводит со лба слипшиеся пряди.

- Ты как всегда, Хосок, - подползая к сгорбившемуся на краю дивана миму, фырчащему разъяренным гнедым. – Забылся в своих упованиях. Просто тебе не дано, ну, Юнги любит тебя как своего покровителя, доброго родителя, но не видит восхваленную страсть любовника. Но это ничего, не правда ли? У тебя всегда есть я, - вновь заговариваясь, обвивая хрупкими путами за талию.

Хосок стискивает кулаки, но позволяет Тэхену остаться скомканным трогательным клубочком в одеяльном ворохе. Всю ночь он не спит и вздыхает, а под утро встречает скользящую тень подвыпившего, пахнущего сластью Юнги. Художник позволяет уколоть себя в висок пересохшими губами, но не более, досадно мажет по искусанному Тэхену и скрывается в студии. 

Трое давно смирились с их странной, неполноценной полиаморией.

***

Возвращаясь обратно в бессонный, ни на мгновение не затихающий клуб, можно услышать, как негодующе трескается лед в едко-зеленом коктейле, в народе именуемом зеленоглазым монстром – ревностью. Пальцы скользят по запотевшему стакану с губчатым скрипом, потяжелевший взгляд грозовыми тучами провожает ушедших в темноту Тэхена и Хосока. Намджун вовремя успевает выхватить ломкое стекло из чонгуковых крепких кулаков и ободряюще похлопать по плечу.

- Еще коктейль? Разрешаю даже за счет заведения, ибо твой денежный мешок, кажется, только что смылся, - имея в виду проворного, но опрометчивого Тэхена. 

Чонгук понимает, что перестарался, виновато кивает бармену, елозит на высоком стуле, пытаясь сбросить напряжение. Однако что-то все еще шебаршит в груди мелким осадком.

- Мне хватит, спасибо, - отодвигая прикатившийся конус лаймового дайкири. 

- Да ладно тебе, он не крепкий, - Намджун складывает локти перед собой, склоняется ближе, готовый на классические задушевные разговоры за стойкой. – Выкладывай, от чего на душе кошки скребут? Из-за матери? Гложет, что помочь не можешь?

В момент становится неуютно и виновато, от того, что уже успел позабыть их обоюдную проблему, тупиковое положение и собственную бесполезность, заняв мысли чем-то совершенно бредовым, немыслимым и эгоистичным. Чонгуку бы схватиться за кинутую спасительную соломинку и поддакнуть, состроив страдальца, но врать Намджуну он не может. Совесть не позволяет перед тем, кто так отвержено бросился в омут помощи и работает ночами, безжалостно изнашивая себя ради какого-то сироты.

- И это тоже, но, если честно…

- Дамы, дамы, поаккуратнее! – вдруг звонко смеется Намджун, перетянутый вниманием на прилично опьяневших девушек, сейчас глупо хихикающих над пролитой на выкаченный на всеобщее обозрение бюст текилой. Вместо клубничного блеска их губы украшает подтаявшая соль. – Ох, прости, здесь всегда такой переполох, нужно следить за порядком. Так что там у тебя?

- Я просто хотел поинтересоваться, что за отношения у… Ничего такого, всего лишь заметил издалека и подумал, что это странно… Ну, понимаешь, Тэхен ушел и… - подходящие слова никак не давались, застревали к финишу и вызывали двусмысленную ухмылку на намджуновых губах.

- Понимаю. Ты об этой непонятной троице? Что я могу сказать: у Тэхена тягота ко всему соблазнительному, нужен ему постоянный секс и смена партнеров, больше красок, что ли. Конечно же, у них все не так просто и завязалось далеко не на похоти, - Чонгук впивается в любезно пододвинутый обратно коктейль. – Юнги болен, как ты уже знаешь, а еще, помимо подработки фальсификатором, он рисует, много, взахлеб, порывами. Каждому творцу ведь нужна муза, так? Вот и подвернулся Тэхен, деликатно принял заманчивое предложение и охомутал красноречием. Так и получилось: Юнги в силу своей беспечности повелся, у них завертелось, переросло во что-то эфемерно возвышенное, о чем Тэхен любит мечтать часами, а потом сработала бомба замедленного действия в виде Хосока. Он и до этого настойчиво давал понять, что Юнги никому, кроме него больше не принадлежит, а тут развернулась такая история. Вот и прикарманил себе в отместку Тэхена, просчитался только с тем, что этому идиоту понравилось, и он втянулся, словно подсев на иглу, - Намджун как-то горестно вздохнул, ностальгически хмуря брови. – С тех пор так и живут: в компании притворяются закадычными друзьями, а наедине делят нечетную выгоду. Неправильные у них отношения, в общем, без любви.

Осушив треугольный бокал и жуя теперь сосредоточенно лимон, Чонгук задумался, пришел к выводу, что Тэхену нафиг не сдался и погрустнел, понуро уставившись в линиеобразную резьбу стойки. И дело тут даже не в любви, нравится/не нравится и розовых школьнических чувствах, а в простейшем восприятии его как личность. Весь прожитый совместно месяц Тэхен единственный, кто не уставал давать Чонгуку понять, что тот лишь бродяжка – не более. Ставить его во что-то? Обращать внимание и общаться на равных? Ха, да чтобы сам Ким Тэхен снизошел до такого. Земля должна стать плоской и вылететь из орбиты.

- Но если без любви, тогда с чем? – от скуки продолжает тему Чонгук, хотя на деле хочется заткнуться в варежку и убиться униженностью.

- Не знаю, - честно признается Намджун. – Тэхена умом не понять, возможно, только, извиняюсь, членом. До всей этой пошлой групповухи и рассказах о возвышенном он даже со мной перепихнулся. Ну, знаешь, как бывает, по пьяни, все дела – никаких чувств и обязательств. Он такой… ветреный, но цепкий. Даже не представляю, кто способен его укротить и облагоразумить.

Чонгук вздыхает так тяжко, что от трогательности в груди щемит и хочется пригладить разбушевавшиеся пряди. Намджун так и делает, по-отцовски треплет насупившуюся макушку и желает не унывать.

- Не стоит, не твоя он рыбка. Влюбился, что ли? – ершистый смех и снова все внимание – девушкам. Проворные подружки успели стащить из бара агавовую текилу.

А у Чонгука подступающая мигрень и преждевременное похмелье, перед глазами плывет от рябящих красок. Черт, который час? В затемненном цветастом погребе разглядеть небо невозможно, но отчего-то иллюзией видится розовощекий горизонт и пухло-персиковые облака. Чонгук оборачивается к кому-то, чтобы с неподдельным волнением спросить про время – натыкается на воспаленные глаза и завидное спокойствие древнего удава.

- Полпятого, уже светлеет, - отвечает Чимин, невозмутимо перехватывая из чонгуковых рук новый коктейль. – Ты переборщил с тэхеновыми нездоровыми советами, пошли домой.

От Чимина густо-серо веет сигаретным дымом, волосы задеты шкодливым ветром, но руки теплые, сжимают доверительно локоть. Чимин не заботливая мамочка, но его хочется слушаться и не буянить в протест на полнейшее игнорирование – все равно впустую, ведь Тэхен где-то далеко, с Хосоком, увяз по уши в своих желаниях и не знает, как выбраться. А Чимин тут, настойчиво тянет на воздух, уводит от раскалывающего черепную коробку шума к мягкому щебету птиц.

Встречать вместе рассветы у них входит в традицию.