Подари мне тепло.

- Погоди, - успел выдохнуть Тэхён прежде, чем горячие губы накрыли его рот.

Руки замерли на полпути к Чону, застывая и не решаясь оттолкнуть, а он уже прижался к нему, вынося из головы последние здравые мысли.

Мерлин, зачем он расстегнул рубашку? Кожа груди слизеринца, кажется, была раскалённой, пылающей, несмотря на бледность, напоминающую мрамор. Ей впору быть холодной, будто лёд, но она же наоборот - плавила. Заставляла растекаться.

Юноша ощущал этот жар сквозь ткань собственной одежды, невольно прижимаясь к нему, позволяя пальцам стиснуть его плечи и впечатать спиной в шкаф, пока губы сминались под напором жёсткого рта. Хребет упёрся в твёрдую перекладину, и, наверное, ему было бы больно, если бы он осознавал хотя бы что-то.

Тэхён приоткрыл глаза, встречая прямой взгляд. Злой, холодный, даже холоднее, чем обычно. Чем тот, к которому он привык. Необъяснимое желание смягчить его.

Откуда оно взялось?

Руки осторожно коснулись плеч. Губы приоткрылись, но рот Чона тут же соскользнул, оставляя быстрые поцелуи по линии челюсти, вынуждая откинуть голову, подставиться под него. Пальцы вцепились в ткань рубашки. Дыхание слизеринца вызывало дрожь, но он чувствовал, что что-то не так. Он не такой.

- Чон, - выдох показался слишком невесомым, но поцелуи прекратились.

Ждал.

Пальцы тем временем выпустили его плечи и принялись за пуговицы гриффиндорской рубашки.

Он так быстро расстёгивал его.

Прохладный воздух библиотеки опалил живот. Юноша против воли втянул мышцы, задерживая дыхание.

- Стой. Подожди.

Чонгук едва не зарычал, чувствуя напряжение и почти страх в дрогнувшем голосе. Оторвался от нежной кожи, поднял голову.

Какого хера ты хочешь?

- Что случилось, Ким? - собственный тон показался ему обесцвеченным, будто серым, лишённым чего-либо. - Разве ты не этого добивался?

- Чон...

- Чон, хм? А как же "Чонгук"? - он растянул собственное имя на манер его выдоха, который так чётко отпечатался в его мозгу со вчерашней ночи. - Пака ты тоже звал "Пак"?

Взгляд Тэхёна замер на его лице. Он всматривался в него, будто пытаясь увидеть что-то, скрытое от него. Не понимая, что случилось.

Или это была злость?

Это из-за того, что произошло в Хогсмиде?

Тэхён закусил губу, чувствуя, как в носу начинает покалывать. Это был не он. Не Чон, не такой. Но его прикосновения и застывшие на последней пуговице руки заставляли безостановочно трястись.

- Я не понимаю, - тихо произнёс он, не отводя глаз.

Чонгук стиснул челюсти.

Да что ты?

Я тоже не понимаю, почему подбираю ошмётки за каким-то когтевранским уродом. Не понимаю, почему не могу отпустить-тебя-блять на все четыре. Я не понимаю, почему ты убиваешь во мне то, без чего я не смогу, Ким.

Я ни черта не понимаю.

Выдохнул, когда он вдруг потянулся к нему. Лицом, губами, руками.

Тёплые пальцы погладили ключицу, и он еле успел взять под контроль судорожный выдох от нежности этого прикосновения. От жара, который разносился по телу от него же. Он не мог себе позволить так просто сдаться на милость рукам Кима. Просто не мог.

Тем более, когда он снова подался вперёд, облизывая губы.

Чон перехватил и крепко сжал двумя пальцами тонкий подбородок, отводя его в сторону, наклоняясь и впиваясь в его шею жёстким поцелуем. Останутся следы, он был уверен, но - пусть. Пусть он потом видит. Его клеймо на себе. Яркие красные пятна на белой коже. Он почти представлял их в полутьме библиотеки. Странно, что после Пака он чистенький.

Или свёл всё?

Гриффиндорец задохнулся - он почувствовал губами судорожное движение. Его это заводило.

Почти против воли, он возбуждался ещё больше, чем до этого, на коленях, между его разведённых ног, несколько минут назад, ощущая как тёплые ладони теперь не гладят, а цепляются за его спину. Пальцы рванули с тонких плеч тонкую ткань, спуская её к локтям, сковывая движения. А он так выгибался навстречу, словно делал это каждый день. Или пару часов назад. В тот же момент из горла Тэхёна вырвался тяжёлый полустон.

Как грёбаное подтверждение его мыслей.

Плевать. Плевать, которым я у тебя буду, Ким. Я просто сделаю это.

Потому что, твою мать, я хочу тебя как проклятый.

- Я трахну тебя и всё это пройдёт... - рычит, прикусывая кожу за ухом. - Исчезнет из меня. Мне просто нужно...

Руки скользят вверх, по втянутому животу, рёбрам, оглаживают каждое. И всё, всё, чёрт возьми, как вчера. Когда он не сомневался, что был единственным, кому грязнокровка позволил касаться себя так. Ласкать напряжённые соски, чувствуя лихорадочное биение сердца под ладонью.

Какого же грёбаного хрена его это так сильно душит сейчас? Разрывает на желание убить и желание оказаться глубоко в нём.

- Ещё...

Снова, как вчера.

Он ничего не соображает. Его сдавленный шёпот пробился в его мозг. Пробрал до дрожи, заставляя на несколько секунд забыть, кто он. Что он. Губы сминали кожу ключиц, впиваясь, кусая, пока пальцы прохаживались по торсу парня.

Тонкие руки тут же метнулись вверх, но Чонгук перехватил их, отводя и прижимая к полкам.

Нет, Ким.

- Не лезь... - выдохнул, наклоняясь ещё немного ниже, чувствуя сбитое дыхание в своих волосах. - Мне нужно.

Губы обхватили сосок, и глаза Чона прикрылись от глухого стона, который ударил по сознанию. Почти физически. Заставляя слегка сжать зубы на твёрдой вершинке, а его спину - сильнее почти-вывернуться, так сильно он вжался в него. Кажется, вот-вот раздастся хруст позвоночника.

Горячие пальцы зарылись в волосы на его затылке.

Тебе приятно, Ким. Снова течёшь. Мокрый, даже не успел высохнуть. Опять из-за меня. Извиваешься, как кошка. Хочешь ещё. Я знаю, ты хочешь.

Меня. В себе. Прямо сейчас.

Ладони обхватывают сжатые бёдра и с нажимом ведут вниз, сдирая шорты. Юноша плотнее стискивает их. Это заставляет его оторваться от груди и поднять голову, вопросительно глядя ему в глаза.

Какого хрена не так?

Его взгляд прямой, распахнутый. Полный... твою мать, он не будет в этом разбираться. Хватит забывать, что сейчас на первом месте собственное удовлетворение желания. Он уже всё получил. Пак наверняка хорошенько его... Чёрт, не думай.

И он не думает.

Просто протискивает колено между ног юноши, облизывая губы, на которых всё ещё чувствует вкус его кожи. Карие глаза расширяются, не отрываясь от его лица. В его взгляде борьба.

На секунду Чонгук застывает, чувствуя, как он напрягается. Что за игры, Мерлин? Они хотят друг друга - и лучшее подтверждение этого здесь. Снова под его пальцами, нащупывающими ткань боксеров. Насквозь мокрую. И от этого сводит дыхание, потому что Чон уже почти представляет, как это - быть в нём. Глубоко и горячо, двигаться, смотреть в запрокинутое лицо.

Колено не даёт ногам снова сжаться, но Ким стыдливо прячет взгляд, отворачиваясь, закусывая губу.

Руки смещаются немного глубже, и Чон подхватывает его под ягодицы, разводя ноги шире и подтягивая вверх так, чтобы раскрытая для него промежность оказалась на уровне паха. Так, что можно прижаться. Сильно. И сделать несколько лёгких толчков, будто он уже трахал его.

Отчаянный румянец заливает щёки, и Тэхён поднимает глаза.

Мерлин, он распахнут перед ним.

Его руки, его тело. Всё это так близко. Напряжённое лицо в нескольких сантиметрах от его собственного. Вздымающаяся грудь. Рёбра, мышцы, натягивающие кожу, когда он делает эти... невероятные движения, которым вдруг захотелось вторить. Подаваться навстречу, чтобы было больше. Мускулистый живот. Хотелось прикоснуться, но... локти по-прежнему сковывала наполовину снятая рубашка. Раздражающий кусок ткани.

А во взгляде серых глаз читается такое дикое, почти первобытное желание, слегка испачканное... что это? Сомнение? Недоверие?

Злость?

Так хочется снять это с него. Отклеить, как прилипшую плёнку.

Он слегка выгибается, заводя руки за спину и стаскивая мешающую ткань. От этого движения прижимается к Чонгуку ещё плотнее - Господи, он настолько возбуждён, что сводит дыхание, - его руки сильнее стискивают кожу ягодиц, пока настороженный взгляд следит за каждым движением. Тэхён торопливо подавляет стон, поднимая ноги и обхватывая ими узкую талию Чона. Робко. Неумело.

Тот всё ещё продолжает смотреть, будто испытывая. Проверяя, как далеко может зайти Кии. А он... растерянно замирает на несколько секунд, теребя пальцами материю снятой рубашки. Затем отбрасывает её на пол и несмело протягивает руки, едва не вздрагивая от ощущения кожи под пальцами. Его взгляд останавливает его, но слизеринец ничего не предпринимает, только сжимает зубы.

Что я сделал? Почему ты злишься?

Но вопросы вылетают из головы - ладони прижимаются к широкой груди сильнее, движутся вверх, к плечам, под ткань рубашки, попутно снимая её. Чон снова облизывает губы, когда пальцы жадно оглаживают его кожу.

Взгляд приковывается к небольшому пятнышку на его шее. Засос?

И вопрос. Этот проклятый вопрос не удерживается за зубами.

- Это Лиса? - и, будто застряв в загустевшем воздухе, повисает между ними.

Чонгук усмехается, прекрасно понимая, о чём он. Заставляя себя по-прежнему смотреть юноше в глаза. Вчерашний вечер жужжащим воспоминанием проносится в сознании: горячие губы Кима на его шее. Ощущение жаркое, влажное. Прямо на этом месте.

А потом. В ванной, утром. Добрых полчаса перед зеркалом, не отрывая взгляда от маленького полумесяца над ключицей. Сжимающиеся на палочке пальцы. Конечно же, он сведёт эту мерзость. Этот след, напоминающий о нём. О том, что произошло.

И даже рука поднимается. Только губы невозможно заставить произнести нужные слова.

Он сведёт. Конечно.

А потом потуже замотанный на шее шарф и свитер под горло.

Он сведёт.

Позже.

- Да, это Лиса.

Он никогда не узнает, что отметины Манобан не живут на его теле больше пары минут после секса.

Короткий ответ почти бьет его, словно пощёчина. И он даже моргает так, словно он ударил.

Пальцы, будто обжёгшись, отстраняются от засоса. Замирают в сантиметре от него. Поднимаются вверх и на мгновение касаются губ Чонгука. И что-то слишком искреннее в этом. Слишком сильное, настолько, что внутри давятся яростью черти. Он подавляет в себе желание приоткрыть рот, прихватить нежные подушечки, которые уже скользят по скулам, к раковинам ушей, на затылок, снова по шее, вниз.

Миллион.

Или даже больше миллиона мурашек. Он гладит его. Так, словно никого и никогда так не гладил. И вдруг он видит, как губы растягиваются в едва заметной понимающей улыбке, а в лёгком прищуре глаз откровенно читается знание того, что он врёт.

Помнит. Он, блять, помнит.

И хочется дико зарычать, когда тёплые губы касаются ненавистного следа, оставленного этими же губами.

И почему-то в этот момент присутствие на своем теле маленькой метки Кима показалось абсолютно правильным. Будто она там и должна была быть: на его шее, под его горячим ртом.

А в следующий миг Ким обхватывает его плечи, трётся носом о границу его волос за ухом.

- Обманщик... - кажется, он хочет сказать именно это. Но рваный выдох перебивает собственные слова, когда Чонгук сгребает ткань его боксеров в кулаки, стаскивая, отстраняясь и давая узким ступням коснуться пола. Позволяя ненужной материи легко скользнуть с бёдер и упасть под ноги. И в этот момент он понимает, что ему нужны его губы. Мозг разрывается от внутреннего рёва, - нет, не смей, нет! - а Ким не успевает сделать даже вдоха, когда он возвращается к его лицу, обхватывая руками.

Нет.

И язык нетерпеливо чертит контур нижней губы, побуждая открыться навстречу ему.

Я не стану целовать его.

И он сам уже срывается на стоны прямо ему в рот, обжигаемая нервным, судорожным поцелуем.

Мне всё равно.

О, да. Тело ломит и вот вот разорвётся на чёртовы части, а он въедается в его рот, яростно всасывая в себя влажный язычок, дико рыча, кусая, отпуская горящее пульсирующей кровью лицо Кима и опуская руки к его бёдрам. Пальцы Тэхёна выпутываются из мягких волос и тоже опускаются вниз. К ремню брюк, который вдавливается в его голый живот при каждом толчке, что становятся практически неконтролируемыми.

Млея от того, как язык Чонгука вылизывает, врывается в рот, он расстёгивает пряжку только со второго раза. Он на несколько секунд отстраняется - для того, чтобы помочь трясущимся рукам справиться со штанами. Господи, блин. Всё, что сейчас важно... и больше ничего... остальное - не сейчас, не сегодня.

От звука расстёгиваемой ширинки у Тэхёна вырывается испуганный выдох. Потом - ещё один, когда он подхватывает его под бёдра, снова разводя ноги, снова прижимая к твёрдым полкам, прижимаясь сам. Юноша чувствует Чона сквозь ткань его белья. Горячий, напряжённый. И - этот приступ паники.

Так, расслабься. Не дай ему понять, что ты боишься. Это же глупо... это же он.

- Чонгук, - почти неосознанный шёпот в его ухо.

Снова мурашки под светлой кожей. Произнесённое имя разрывается салютом в голове и разносится по сосудам вместе с шумящей кровью. Как он это делает? Одним словом, одним движением губ сводит его с ума. Чон закрывает глаза, тяжело сглатывая. Не понимает выражения этих пылающих радужек. Рука сама скользит по внутренней стороне его бедра.

Выше, глубже, почти касаясь.

- Обхвати меня крепче, - хриплый голос. Будто не его, чужой. Но Ким слушается - беспрекословно. Словно ждал его команды. Его приказа.

Когда острые коленки стискивают его рёбра, Чонгук опускает ладонь ещё ниже, прикусывая губу от ощущения тёплой влаги на пальцах.

Он мокрый. Для него. Уже не в мечтах. Не в полубреду. Осознанно.

Не сдерживается. Проникает внутрь - сначала одним пальцем, застывая. От тесноты и того, как Ким задыхается. То ли от неожиданности, то ли от плавного движения. Затем - двумя. Стискивая зубы, едва не рыча, когда он выгибается, запрокидывая голову, упираясь затылком в книжную полку и цепляясь руками за шкаф.

В нём так туго.

Немного разводит пальцы. Он тут же с шипением втягивает в себя воздух. Ему больно?

Упрямая мысль о том, что когтевранец совсем не растянул его, исчезает, потому что Чонгук начинает медленно двигать пальцами и практически тут же сам забывает о ком-либо, кроме дрожащего под рукой парня.

Горячий, влажный... блин, Господи, Ким.

Чон готов молиться вслух, чувствуя отчаянную пульсацию в члене, оттягивающем боксеры. Он не сдержится, если он ещё раз застонет. Ещё раз подмахнёт ему бёдрами. Ему нужно в него. Сейчас. Просто в него. Рука отрывается от Кима, судорожно сдёргивая ткань боксеров, и юноша странно вздрагивает, когда его член прижимается к нему.

- Чон...

Без разделяющей тела ткани. Горячий. Одно резкое движение, один сильный рывок - и он внутри.

Его громкий вскрик на секунду оглушает.

На мгновение всё внутри опускается - Ким сжимает пальцы на его плечах и молчит, тяжело дыша. Пряча лицо у него на шее, пока в затуманенные мозги протекает осознание.

Твою мать. Ты у него первый.

Первый.

Нет.

Нет, не может быть. Он же сказал... Не сказал. Какого хера ты не сказал мне?.. Почему позволил... Чёрт.

Чонгук не двигался, чувствуя, как его сердце вылетает навстречу его собственному. Как в голове рассыпались на осколки все грязные картинки с его участием. Самые мерзкие, самые развратные...

Никто не касался его. До него. И эти руки, губы - плевать на зажимания с Хёну, на показной поцелуй в Хогсмиде - ласкали только Чонгука. А тело... Это горячее тело хотело лишь его, Чона. Принадлежало лишь ему.

Он прижимается к Тэхёну всем телом, чувствуя, как напряжен его живот и руки, как узко внутри. Как он вцепляется в плечи Чона ногтями, дрожа, и, кажется - Мерлин, пусть только кажется, - кожей он ощущает тёплые слёзы на прижатой к шее щеке.

Медленно выдыхает, пытаясь держать себя в руках. Ощущает, как по спине скатываются бусины пота.

- Скажи мне... - сдавленно, задыхаясь. Мягко, как никогда. Расслабься. Хотя бы немного. - Скажи, что мне сделать?

Чон, какого хера это за вопрос? Просто сделай своё грёбаное дело и проваливай.

Он не прекращал дрожать, кусая губы. Будто боясь пошевелиться. Затем осторожным, невесомым движением провёл кончиком носа по его уху.

- Просто... медленно, - тихо-тихо, касаясь дыханием волос. - Пожалуйста, ладно?

И стискивает коленями его бёдра, приподнимается, неосознанно сжимая его внутри. Вырывая из его горла рычащий стон. И сам же... блин, Ким, что ты... сам насаживается снова.

Раздирая в клочья остатки его самоконтроля. Не отводя тёмного, такого безумного взгляда от его глаз, устремлённых на него. Взгляда, в котором он уже не тонет - в котором он безнадёжно идёт камнем на дно.

Челюсть сжимается так, что зубы вот-вот просто треснут.

Он осторожно подхватывает его под колени, медленно толкаясь к нему тазом, входя до самого конца, чувствуя дрожь в каждой напряжённой мышце.

Не торопись. Ему не будет больно.

Просто... медленнее.

Так узко.

Держи себя в руках. Чон, держи себя в руках. Не думай о том, как плотно и мокро стенки ануса сжимаются вокруг члена. Он держит его внутри так сильно, что скручивает нутро. Выворачивает наизнанку, а разрядка затянутым шаром пульсирует глубоко внизу.

Живот напрягается, Чонгук подаётся назад и опять в него, вызывая резкий выдох, опаляющий кожу шеи. Замирает. Нет, он не кончит сейчас.

Он дрожит.

- Больно?

Тонкие пальцы впиваются в спину, прижимая. А когда Ким отстраняется и тянется к его губам, он сам целует, осторожно и медленно. Чёрт, конечно ему больно. Но он не зажимается, не отталкивает его. Через силу расслабляется, разрешает одним взглядом. Беззвучным "не останавливайся".

Не останавливайся.

Всё. Просто... всё.

Чонгук со стоном прижимается к его губам, целуя - глубоко, возобновляя толчки. Медленные, размеренные, осторожные. Губы произносят что-то прямо в поцелуй. Бред, который сам же не слышит, только замечает: боль в его глазах растворяется, щедро разбавляется вновь разгорающимся огнём. Пламенем, в котором он горит.

Там, в глубине его взгляда, его жаркого тела. И с первыми резкими толчками Чон чувствует, как сходит с ума. Потому что просто не может остановиться, только быстро отстраняется, впивается пальцами в разведённые бёдра, поддерживая его, напряжённо глядя в глаза, дыша через стиснутые зубы. Шипя и запрокидывая голову.

- Чонгук...

Это жжение внутри - оно почти пропало. Остались его движения, его руки и взгляд, за который, если нужно, Тэхён мог продать душу прямо сейчас. Он замечает, как он вздрагивает от произнесённого вслух имени.

- Чонгук, - шепчет снова, обхватывая его лицо. И последние граммы терпения скатываются каплей пота по его груди.

Глубже, резче, в него.

Лишь бы слышать его тяжёлое дыхание. Лишь бы видеть, как меняется его лицо. Когда с него одна за другой слетают набившие оскомину маски. Он с ним. Настоящий. Живой. Впервые настолько живой, что карий цвет его глаз начисто перестаёт ассоциироваться со льдом.

Огонь. Чистый огонь.

Такой до безумия нежный и страстный одновременно. И всё, что было нужно - смотреть на него, вглядываться в лицо, закушенную губу, привлекать к себе, целовать её, целовать его скулы и щёки, а потом почувствовать, как Чон сжимает его подбородок рукой. Настолько крепко, что это причинило боль, но Ким встретил его прямой взгляд. А потом - бешеный поцелуй, который чуть не толкнул его за грань. Грань чего-то очень страшного, больного, сильного, угадывающегося внизу несмелыми импульсами. Там, где двигался твёрдый член.

Чонгук на мгновение замер, впиваясь зубами в его губу. А затем с рычанием вздрогнул всем телом. Впервые не ощущая себя "одним из". Впервые кончая в пульсирующий жар - такой чистый - не ощущая мерзкой пустоты. И перед глазами промчалось столько эпизодов - сраных эпизодов пустых трахов. Без него.

- Мой... - на выдохе, зарываясь лицом в растрёпанные, влажные волосы, не сдерживая дрожи, лихорадочно мешающейся с этим единственным словом, которое пульсировало в голове. - Мой.

Он думал, что ему показалось. Послышалось.

Но такое не слышится.

Тэхён цеплялся за влажную спину и плечи, упиваясь подрагивающими под пальцами мускулами. Чонгук прижался к нему, тяжело дыша, а он не раскрывал глаз, моля Мерлина о смерти. Сейчас. Дайте ему умереть сейчас - самому счастливому на свете.

Хотелось ущипнуть себя за руку, чтобы понять - это не сон. Он до сих пор в нём. Прижимает к старым полкам, а он слышит, как успокаивается хриплое дыхание. Голой грудью чувствуя, как бьётся его сердце.

А с последней судорогой удовольствия, пробежавшей по широкой спине, в голове вдруг возник вопрос - и что дальше?

Нет. Не нужно, пожалуйста.

Ещё минуту. Минуту вот так.

- Библиотека закрывается. Прошу всех сдать книги, - сонный голос мадам Джису откуда-то из закоулков помещения прошёлся вихрем по опустошённому сознанию, возвращая из невесомого полёта в глухую действительность. 

Чон отпрянул от Тэхёна, и он едва успел зацепиться за полку, чтобы тут же не рухнуть на пол. Низ живота тянуло.

Охереть.

Что ты натворил? 

Чонгук судорожно натянул белье, брюки, и быстрыми движениями начал застёгивать ремень, не глядя в ту сторону.

Перед глазами нарисовалось лицо отца, брезгливо поджимающего губы. Упрекающего, как сын мог столь опуститься.

Нет. Нетнетнет. Он не опускался. Он не держит отчёт перед призраком. Он никому и ничего не должен.

- Ты соврал, - где-то из глубины воспоминаний взметнулась брошенная Чанёлем фраза: "на херову удачу".

Чон даже не заметил, как дёрнулся от внезапного холода в его голосе Тэхён. Нахмурился, сползая на дрожащих ногах на пол. Поднял брошенную комком рубашку, прижал к груди.

Зачем тебе это надо было, Ким? Позлить Кима-старшего? Или что, испугался прыгать в койку к Паку целкой?

Встретил его взгляд. Не выдержал - опустил глаза, редкими движениями оправляя измятые, перекрученные шорты.

Стыдно, да?

По сравнению со мной ты пал ещё ниже. Я просто трахнул грязнокровку. А ты... Ты отдал свою девственность мне, Чон Чонгуку. Своему злейшему врагу. А теперь беги и расскажи об этом любимому Киму. Поделись с ним, как ты стонал, когда я засаживал тебе.

- Как же так. Гриффиндорскому заучке нечего сказать. Я поражён.

Он молчит.

Усмехнулся.

Да, Ким. Просрал ты свою ставку.

- Мои поздравления, Ким. Ты только что стал мужчиной*. С ума бы не сойти, правда?

Маска снова возвращалась на место. С каждой застегнутой пуговицей рубашки. С заправленным ремнём на брюках.

Так привычнее, так спокойнее.

Отмоется. Он обязательно отмоется.

А он сидел, не шевелясь. Просто прижимал к себе ткань, пытаясь закрыться, спрятать от его внимательного взгляда тёмные подтёки на бёдрах.

Бессмысленно. Я всё равно вижу твоё тело. Это не скоро покинет моё сознание.

- Вот и всё, Ким. Можешь быть свободен, - и не дожидаясь его реакции, крутанулся на каблуках и, подцепив пальцами на ходу свой галстук со стола, вышел из закутка книжных шкафов. Выцепляя взглядом корешки книг и широкие полки. Прислушиваясь к полной, немного потерянной пустоте в голове. Минуя несколько узких коридоров между книжными полками. Поворачивая к выходу и...

Встречая ленивый взгляд Чанеля, привалившегося боком к ближайшему столу.

- Не советовал бы тебе идти туда, - бросил Чонгук, обходя друга с показным безразличием. Старательно игнорируя чьи-то острые когти, которые скребли его по рёбрам - изнутри.

- Что, всё настолько убого? - усмехнулся Пак, давая понять, что ему прекрасно известно, с кем только что развлекался Чон.

Чон остановился, засовывая руки в карманы. Опуская голову и покусывая губу.

Дико желая поскорее очутиться в душе.

Обернулся через плечо.

- Ты ведь не шпионишь за мной.

- Ох, упаси боже, Чонгук, - фыркнул мулат, отталкиваясь от стола и направляясь к выходу. По пути закидывая руку на плечо товарищу и увлекая его за собой. - Скорее присматривал, чтобы тебе никто не помешал.

Чон вздохнул, прикрывая глаза и косясь на небольшой проём между шкафами, следуя за Чанелем, чувствуя уверенную ладонь на спине. И всё вдруг стало предельно просто.

- Это ничего такого, - он кашлянул, минуя стол Ким Джису. - Обычные, ничего не значащие мелочи. Воспитательный момент.

- Как скажешь, друг. Надеюсь, ты хотя бы получил разрядку. Или он совсем безнадёжен? - несколько студентов в дверях робко остановились, пропуская семикурсников вперёд.

- Угу. Представлял на его месте Лису, - и сам чуть не скривился от столь отъявленной лжи, провожая холодным взглядом присмиревшие лица учеников. - Хочу отмыться...

- Ванная старост ближе, - вскользь заметил Пак, сворачивая в нужный коридор. - Или ты к себе?

Чонгук вздохнул, обвязывая так и не надетый галстук вокруг запястья, наблюдая, как зелёная ткань стягивается на руке.

- К себе, - буркнул он, поджимая губы и останавливаясь возле самой развилки. Здесь их пути на сегодня разбегались. - Это совсем пиздец, да?

Вопрос взялся, будто из ниоткуда. Чонгук не собирался задавать его, но теперь лишь сверлил взглядом тёмные глаза Пака.

Слов не вернёшь.

- Знаешь, наверное, не мне тебя судить, - задумчиво пожал плечами Чанёль. - Ты хотел его, верно?

Чон покачал головой. Что он мог ответить? Не хотел, поэтому и трахнул?

Бред.

- И всё-таки, ты не отрицаешь, - Чонгук усмехнулся. Стараясь, чтобы выглядело правдоподобно.

Товарищ вопросительно приподнял брови.

- Что это совсем. Пиздец.

Пак только хмыкнул, хлопнул на прощание друга по плечу и, обогнув замешкавшуюся парочку студентов, направился к коридору в гостиную Слизерина.

- Да, Чон, - он на мгновение оглянулся. - Ты забегай. Лиса совсем закисла.

Тот только кивнул и махнул рукой, разворачиваясь, шагая к Башне. Чанёль ещё несколько минут смотрел вслед удаляющемуся парню. Бросил взгляд на выходящего последним из закрывающихся дверей библиотеки Кима и, безразлично дёрнув бровями, продолжил свой путь.

...Душ не помог.

Кажется, стало даже хуже - потому что он слышал, как захлопнулась дверь его спальни и повисла тишина. Не просто тишина, а тишина. Та, которая может ненароком задушить.

Свести с ума. Уничтожить.

Даже бьющие в дно душевой кабинки струи воды казались слишком громкими. Почти разрывающими барабанные перепонки.

Блять, Чон, просто забудь. Ведёшь себя как баба. Будто трахнулся впервые. Он принялся усердно намыливать живот, стараясь не смотреть на то, как вода смывает кровь Кима с его члена и паха.

У него было не так много целок. Всего три.

Или четыре.

Последняя - на прошлом выпускном балу. Малышка Гринграсс стала взрослой с его помощью - в старом заброшенном кабинете.

Секс с девственницами никогда не впечатлял Чонгука. Нет, правда. Это не то, что хочется запомнить, как сумасшедший трах с кем-то из стаи более опытных.

Но сейчас он не мог вспомнить ни одного человека, с которыми переспал за все восемнадцать лет своей жизни. Ни одного лица с той ясностью, с которой видел лицо Кима, стоило лишь прикрыть веки.

Это пройдёт. Стоит только поспать. А завтра проснуться.

И пройдёт.

Не пройти не может.

Торопливо смыл с себя пену. Повернул вентиль, выключая воду. Провёл руками по волосам, заводя их назад. Шагнул из кабинки, обмотал бёдра полотенцем.

Привычно опёрся руками о раковину, уставившись на своё мутное отражение в слегка запотевшем зеркале. Взгляд не отрывался от засоса, который - или ему казалось? - стал ещё ярче, чем был.

Чонгук поднял ладонь, провёл по прохладному стеклу, глядя в образовавшуюся неровную и широкую полосу. Да. Он стал чуть больше. Рядом появились ещё несколько, но не таких видных.

Его губы.

Кончики пальцев скользнули по шее. Из лёгких вырвался тяжелый выдох.

Нахуй.

Он даже не посмотрел в сторону его двери. Что несказанно порадовало, и он невероятно гордился собой, пока босыми ногами ступал по кафелю, прислушиваясь. Силясь услышать хоть что-то.

Ничего.

Тишина.

Хорошо, что завтра воскресенье, решил Чон, намеренно громко захлопывая за собой дверь и срывая с бёдер полотенце. Выуживая из шкафа пижамные штаны. Можно будет посвятить себя тренировке по квиддичу. Согнать с себя семь потов.

До скольки они обычно тренируются? Кажется, до семи. Хм, он ни разу не оставался там до самого конца. Всегда находились дела поважнее.

Сейчас же он жалел, что нельзя начать тренироваться прямо сейчас.

Натянув штаны, он взглянул на часы. Десять вечера.

Когда он так рано ложился спать в последний раз?

Ай, да нахер.

Он упал на постель поверх покрывала, заводя руки за голову. Свет в спальне тут же потух - осталась приглушённо гореть лишь лампа на столике у шкафа.

Не хотелось ничего. Ни читать, ни гулять, ни видеться с кем-либо.

Чонгук подумал о том, как бы прореагировал, зайди он сейчас в его спальню. Глупо, но мысль билась в голове. Он бы прогнал его? Не стал бы выслушивать? Да и да. Почти наверняка.

Со вздохом прикрыл лицо рукой.

Провёл по влажным волосам, взъерошил их так, что они упали на лоб. Он просто хотел спать. Уснуть и не просыпаться до утра.

Или до следующего лета.

***

- Мама, скажи мне, что происходит?

- Ничего, дорогой. Всё хорошо. Просто засыпай.

- Я не буду спать. Я не слепой. Кто эти люди?

- Тш-ш! Тише, милый. Пожалуйста.

- Я не...

- Ты не должен говорить о них здесь. Ты не должен обращать внимания.

- Почему ты шепчешь? Нас подслушивают?

- Мне пора, Чонгук.

Она проводит рукой по его волосам. Таким красивым, в точности, как у неё. Мягкие и послушные. Имеющие цвет шоколада. Карие глаза смотрят почти со страхом.

За окном падает снег. Соён улыбается.

Сглатывает горькие слёзы и на несколько секунд крепко обнимает сына. А потом встаёт и торопится к выходу из комнаты, оставляя его одного сидеть на постели. Смотреть вслед. Хмурить лоб.

Прежде чем закрыть дверь, она снова заставляет себя растянуть губы в улыбке. Сыну всегда было проще улыбаться, чем мужу.

- С Рождеством, мой хороший.

Молчит. Не отрывает от лица матери вопрошающего взгляда, а женщина уже шепчет непослушными губами запирающие заклинания, от которых дверь в комнату тут же захлопывается с тихим, почти невесомым звуком.

А потом - торопливые шаги. Лестницы. Страх. Укоризненные лица с портретов.

Они всё знают. Они осуждают тебя. Ты - убийца.

По спине пробегают мурашки, а губы начинают дрожать оттого, что голоса, эти вечные, оглушающие голоса, они правы.

Ты убийца.

Ты позволяешь мужу делать это.

И даже здесь, напротив двери в гостиную, когда до темниц ещё далеко, ей кажется, что нос чувствует металлический запах крови. А уши слышат крики. Женские, мужские, смешанные в один сплошной, отчаянный, убийственный звук.

Всхлип срывается с губ, и Соён на трясущихся ногах спускается на нижние этажи, сворачивая в первую дверь, дрожащим взглядом окидывая тёмные коридоры. Портреты с лицами.

Эти лица повсюду.

Следят своими живыми глазами из старых рам. Статные, достойные, чистокровные. Ступающие когда-то своей величественной походкой по этому поместью. Не опускающиеся до такой низости, как самобичевание. Жалость к себе. Слёзы.

Они всё делали правильно - именно так говорили надменные взгляды. Каждый из них был лучше Соён. Каждый был Чоном. И фамилию эту возносили когда-то до королевских высот.

Женщина зажмурилась, толкая тяжёлую дверь.

В лицо тут же ударила холодная затхлость подземелий.

Мерлин, помоги.

И она плотно прикрывает за собой створку, прячась от сверлящих взглядов, что принесло толику облегчения.

Почему это всегда происходит ночью?

Ночь ассоциировалась у неё со стонами - отнюдь не наслаждения.

Ужас. Боль.

Будто внутри неё самой. Вот и сейчас. Она спускалась по ступеням, слегка влажным от сырости. Как на улице - так и в Мэноре. Замирая при каждом ударе капель о каменные плиты пола.

Ниже, ниже, ниже...

Женщина достигла темниц, остановившись, чувствуя, что сегодня у неё просто нет сил сделать шаг вперёд. В эту комнату. К этому человеку. К этим людям.

Она вознесла безмолвную молитву Мерлину: пусть сегодня там будет Минхо. Пусть это будет он. Хоть он и был уже дважды на этой неделе - столько раз подряд ей везти не может.

Приоткрытая массивная дверь позволяла дрожащему свету падать на пол и на противоположную стену - широкой полосой, перебиваемой иногда движением людей в комнате. До неё оставалось всего шагов десять, но женщина стояла, прислонившись спиной к ледяному камню и прислушивалась к ударам своего сердца, не отрывая взгляда от факела, подмигивающего из мрака в конце коридора.

Мерлин, дай сил.

Дай сил.

Тихий голос, змейкой скользнувший по холодным стенам, принёс с собой такое море облегчения, что ноги едва не подогнулись. Голос Минхо. Слава богам.

- Всё готово, Кихён. С этими мы закончили.

Это придало уверенности. Мерлин услышал её молитвы.

Женщина сжала руки в кулаки и уверенной походкой заскользила по коридору, невольно поджимая пальцы на ногах от холода - мягкие домашние туфли не защищали от остывшего камня. По самому полу змейкой скользил сквозняк. Соён казалось, что она по щиколотку в могиле - такой мёртвый здесь воздух.

В комнате было шесть человек.

Кихён стоял спиной ко входу, и его длинные волосы мягкой волной спускались до середины спины. Он шептал какие-то заклинания, протянув руку с палочкой к телу девушки, лежащей на небольшом возвышении в нескольких шагах от него. Вокруг бездыханной на коленях стояли четыре человека в капюшонах, заунывно вторящие словам Кихёна.

Женщина быстро отвела глаза, не глядя на истерзанное тело. Целью ритуала было выкачать из жертвы как можно больше крови, пока она ещё жива, и Соён каждый раз шептала благодарность Богу, что ей позволяли не присутствовать при этом действии. А свечи, не зажжённые здесь, позволяли полутьме скрывать зрелище от впечатлительных глаз.

Она ненавидела эту комнату.

Огромную, с низким потолком, выставляющую напоказ неприкрытый щербатый камень, торчащий из стен. Железная решётка камина была такой толстой и плотной, что практически не пропускала в темницу свет. Один лишь яркий факел пылал у алтаря в центре комнаты, на котором были выставлены склянки, полные чего-то густого. Бордового. Застывающе-мёртвого. Волна тошноты поднялась к гортани.

Нет.

Она никогда не привыкнет к этому. Она никогда не сможет содействовать мужу. Она обещала следовать за ним всегда. Но не сейчас. Не здесь. Ей было страшно. Холод по-прежнему окутывал ноги ледяной лентой.

Внезапно знакомые прохладные руки скользнули по открытым плечам. Это движение едва не заставило её вскрикнуть, обернувшись через плечо и вперившись взглядом в карие глаза.

- Минхо... Ты напугал меня, - выдохнула она, всматриваясь в скуластое лицо с каким-то отчаянным желанием разглядеть что-то.

Тонкие губы растянулись в улыбке. Руки задержались на тёплой коже немного дольше положенного, и что-то внутри сжалось, словно в кокон. Впитывая в себя тепло прикосновения. Сохраняя, чтобы лелеять потом, когда придётся... снова отключать свои эмоции. В следующий раз. Когда это будет не он. А сейчас Соён была почти счастлива, хоть мужчина пока не произнёс ни единого слова.

Но обычно ему хватало одного лишь взгляда.

- Ты опоздала.

Ладони тут же покинули плечи женщины.

Кихён теперь стоял вполоборота, наблюдая за женой краем глаза. Она волчком обернулась к нему.

- Я заходила к Чонгуку, - сдержанно произнесла она, тщательно пряча страх, который теперь всё чаще прорезался в голосе, стоило мужу заговорить с ней.

- Он получает слишком много твоего внимания, - со спокойным холодом в голосе сообщил Чон, не отводя глаз от лица женщины.

- Он приехал на две недели, мы и так не видели его...

- Я сказал, чтобы ты уделяла ему меньше внимания.

Соён чувствовала, как напрягается за спиной Минхо. По позвонку пробежала дрожь, будто кто-то провёл по коже холодными и мокрыми пальцами.

Спорить было бессмысленно, поэтому она лишь покорно опустила глаза. Кихён одобрительно кивнул и снова отвернулся.

- Минхо, ты можешь взять её.

Господи, как она ненавидела эти слова.

Вот так просто он бросал их любому из своих ведущих приспешников.

"Ты можешь взять её".

И продолжал заниматься окончанием ритуала под нестройный гул голосов людей в капюшонах. Слава Мерлину, что сегодня это Минхо. Слава Мерлину.

- Благодарю за твою щедрость, Кихён.

Брюнет привычно поклонился, и взгляд Соён упал на волосы на его висках с редкой проседью. Седина красила его ещё с молодых лет. Уже в двадцать семь у него появились первые обесцвеченные ниточки в шевелюре.

- На сегодня ты свободен. А я задержусь.

И тонкие губы снова начали произносить какие-то длинные слова на латыни, значения которых Соён не знала.

Они с Минхо пересекли холл в молчании. Поднялись по ступеням на третий этаж и прошли по длинному коридору, изрезанному проёмами дверей, до самой северной части Чон-Мэнора.

Привычная уже комната приняла их в свои тёплые объятья - ярко горел камин, освещая мягкими бликами даже самые мрачные уголки старой спальни для гостей.

Широкая кровать под пологом, тяжёлые шторы, гобелены на стенах, столик и кресло. Небольшой шкаф у самой двери.

Когда-то эта комната казалась необжитой и непривлекательной.

Теперь же она служила единственным местом, где Соён могла почувствовать эфемерную иллюзию покоя. Получить свой заслуженный кусочек того, что люди звали счастьем.

- Ты приказала эльфам разжечь камин? Знала, что я приду?

Женщина молча ступила вглубь спальни, опускаясь в кресло у огня и протягивая к теплу дрожащие руки. Тихий голос обволакивал её, Соён знала, что Минхо стоит в проёме двери и прохладно усмехается. Сейчас шагнёт за нею, закроет створку, задёрнет шторы.

И каждый раз этот вопрос.

Как будто он не знал.

Не знал, что она каждый день приказывала разжигать чёртов камин в этой комнате. Каждый день ждала его. Прохладного прикосновения к плечам.

Он всегда приветствовал её этим прикосновением.

Он был таким постоянным.

И это было так необходимо.

Это стойкое постоянство, воплощённое в красивом, жёстком и сильном мужчине. Она жила им. И существовала рядом со своим окончательно слетевшим с катушек мужем.

Минхо тоже был жесток, но он был в своём уме. Это подкупало. В особенности после того как пришлось столько времени жить слишком близко с ненормальным человеком.

Делить с ним дом. Обеденный стол. И постель.

Но вместо всего этого внутреннего монолога она лишь кивнула головой, не отрывая взгляда от огня за витой решёткой. А в следующий миг дверь с тихим щелчком закрылась. Губы произнесли заглушающее заклинание, и по стенам пробежала едва заметная рябь в подтверждение того, что оно сработало. Прохладные пальцы обхватили женщину, привлекая к спинке кресла, сдержанно касаясь виском тёплой щеки.

Пародия на объятье. Как-то горячо и слишком крепко. Ладони Минхо всегда нагревались очень быстро. И так же быстро остывали. Обычно он был строг и спокоен, поэтому сегодня эта порывистость немого пугала.

- Я не смогу приходить всю следующую неделю.

Сердце Соён остановилось, когда она услышала эти слова.

- Что?..

- Министерство открыло новое дело, меня завалили кучей работы, и я не смогу здесь появляться.

Она по-прежнему смотрела в камин. А сердце, кажется, вовсе не стучало. Холодок бежал по венам.

Вот оно что. Значит, его не будет.

Несложно теперь было догадаться, что за выражение скрывали сегодня отстранённые тёмные глаза. Несмотря на свои предубеждения - он беспокоился.

- Пак прикрывал меня как мог, хотя в идеале это должен был делать Чен. Я сказал, что Богом болен и мне нужно проводить с ним много времени, но из-за нового расследования он не сможет заменять меня на следующей неделе, - прохладный голос был спокойным. Будто то, что говорил Минхо, не жалило внутренности смертельным ядом, вселяя страх. - Я мог бы попросить его ещё раз, но не думаю, что это хорошая идея. Чен совсем крышей двинулся, у них в отделе сейчас похлеще, чем в больнице святого Мунго. А если они догадаются о чём-то - я не собираюсь терять работу.

Соён не могла заставить себя произнести ни слова даже после того, как мужчина замолчал, всё ещё легко касаясь её самыми кончиками пальцев, будто не был уверен в уместности этих прикосновений. Ему была несвойственна нежность.

Но он был правильным.

На глазах накипали слёзы, и это было единственным, на что сподобилось измученное тело. Минхо заметил. Обошёл кресло, останавливаясь перед ней. Оставленные им плечи тут же покрылись мурашками, а воздух в комнате уже казался не таким тёплым, как минуту назад.

- Это зависит не от меня.

Тонкие пальцы постукивали подушечками по подбородку, будто хозяин их пребывал в отстранённой задумчивости.

- Да, я понимаю, - голос дрожит, и Соён ненавидит эту свою слабость. Она сжимает пальцы. - Ты не должен. Я знаю. Просто... прости. Я сейчас успокоюсь.

Минхо не шевелится. Постепенно его губы сжимаются, а взгляд тяжелеет. Нелегко было понять, о чём он думает. И это действительно удивило Соён:

- Ты можешь уехать отсюда, - произнёс он, но тут же кашлянул, будто осёкшись. - Если тебя что-то не устраивает. Что-то вроде крыши над головой, ежедневного питания и стен, охраняющих тебя от стихии.

Нервный смешок вырвался из груди, и снова эти проклятые слёзы, заливающие щёки.

- Ты знаешь, что нет, - женщина торопливо стирает с лица солёные дорожки, но они появляются снова. И снова. - Я не могу здесь находиться! Они насилуют меня, Минхо! Слышишь?! Все, кроме...

Мужчина резко наклонился вперёд, обдавая её запахом своего особенного одеколона.

- Я тоже тебя насилую, Со.

И он был прав.

Это входило в норму приспешников.

Кихён позволял привилегированным пользоваться телом своей жены. Называл это поощрением. Ведь такое прекрасное тело не должно принадлежать одному.

Но когда этим приспешником становился Минхо - всё было иначе.

Он не пытал её перед этим. Не применял "Империо", чтобы играть с её телом так, что на следующий день она не могла ходить. Не швырял "Круцио", просто чтобы посмотреть, не увеличит ли чужая боль собственное возбуждение.

Чёртовы извращенцы.

Чёртовы. Извращенцы.

Чувствуя, как очередное тело вдалбливается в неё, Соён заклинала Мерлина, чтобы душа этого человека попала в ад и гнила там вечно за всё то, что они с ней творят.

Все, кроме этого мужчины, что стоял сейчас перед ней.

Да, он был груб. Но он обходился простым удовлетворением физической потребности, и на фоне тех, что измывались над женщиной каждую ночь, это выглядело настолько безобидно, что она молилась каждый вечер, чтобы сегодня приспешником снова оказался Минхо.

Конечно, не думая, что он сможет вечно отгораживать её от того насилия, что позволял творить с нею незнакомым людям Кихён. Но... она надеялась. Чёрт возьми, надеялась.

Это было так адски больно каждый раз.

- Я ничего не обещал тебе.

И это тоже было правдой.

Совершенно ничего. И он вовсе не обязан следить за безопасностью незнакомой, по сути, женщины. Но он пытался... хоть и отрицал это.

Соён сцепила перед собой руки.

Этот разговор давно нужно было начать.

- Послушай, Минхо. Я подумала, что...

Он сощурился. Видимо, этот просящий тон был хорошо ему знаком. Мерлин, конечно. Он ведь работал в Министерстве Магии. Там по тысячу раз в день приходят с просьбами, на которые в большинстве случаев было просто лень обращать внимание.

Сложил руки на груди, мимоходом поглядывая на часы на запястье.

- Со. Уже полночь. У нас не так много времени, чтобы закончить все наши дела. Поэтому, - он с удовольствием усмехнулся. - Снимай платье.

Комнату начал наполнять стремительно нарастающий гул.

- Но... - женщина закусила губу, встретившись с холодным взглядом, которого усмешка эта не касалась и подавно.

- Раздевайся.

Гудение становилось громче, сдавливая голову, но почему-то Соён не обращала на него никакого внимания.

- Хорошо. Конечно, - она до боли прикусила губу, опуская глаза, сдерживая слёзы в себе. Она не заплачет. Не заплачет.

Пусть, сегодня не получилось. Но...

Когда-нибудь она сможет пробиться сквозь эту ледяную стену.

Минхо поможет ей. У него не будет выбора.

Руки потянулись к застёжкам на платье и внезапно...

Гул оборвался.

Резкая вспышка заставила проснуться.

Соён села на постели, задыхаясь в облаке сажи, которая заполнила практически всю комнату.

Сердце колотилось, как ненормальное. Она моргала, пытаясь понять, где находится. Почему её щёки мокрые, а дыхание сбито.

Темнота, кругом темнота. Свеча не горит, хотя она всегда оставляла её зажжённой на туалетном столике.

Мерлин... ей что, приснилось это? Настолько реально. Так по-настоящему. Так не бывает.

Женщина снова закашлялась, недоумевая, откуда в воздухе столько пыли. Что вообще происходит?

Нашарив палочку под подушкой, она выдавила из себя: "Люмос", на секунду зажмурившись. А стоило ей открыть глаза, как из горла вырвался громкий крик - прямо перед кроватью замерла высокая фигура в тёмной мантии, которую тут же выхватил луч света из густой темноты.

Губы не успели произнести ни одного заклинания - да что там, даже в голове не пронеслось ни одного слова. Ей тут же заткнула рот прохладная ладонь. Запах знакомого одеколона ударил в нос и крик оборвался.

- Тише, Со.

Мерлин всемогущий!

Это Минхо.

Женщина оттолкнула его руку и, упираясь ногами в постель, отползла к самому краю, подальше от мужчины, который уже снимал капюшон и стряхивал сажу с рукава.

- Какого... чёрта ты здесь делаешь?

Она всё ещё направляла на брюнета палочку. Всё ещё не отошла после сна, который, Нарцисса могла поклясться, был настоящим воспоминанием.

- Не думал, что ты уже спишь, - произнёс, пожимая плечами.

Приведя себя в относительный порядок, он снова поднял глаза. Взглянул на дрожащий луч света, пляшущий по его одежде. Вернулся к побледневшему лицу женщины. - Хочешь убить меня "Люмосом"?

Та поморщилась, отводя руку в сторону. Спуская с кровати ноги и нашаривая висящий на спинке кресла халат.

- Заявиться посреди ночи и не предполагать, что...

- Только десять вечера, - пожал плечами, как ни в чём не бывало.

Соён вспомнила, что действительно решила лечь пораньше. Значит, проспала всего час.

А сон был таким ярким.

В комнате вспыхнул свет. Мужчина спрятал палочку, слегка щурясь.

- Нокс.

Люмос потух. Соён накинула лёгкий халат на плечи, повернувшись к позднему гостю лицом только когда свободная ночная рубашка была полностью скрыта от его глаз.

- Как вы сюда попали? - спросила, торопливо затягивая пояс.

- Через камин.

- Камин закрыт для перемещений.

- Похоже на то? - Минхо развел руками, наглядно демонстрируя женщине своё присутствие в просторной спальне.

- Ну и что же это? Пак врал мне, что я не могу аппарировать этим путём?

- Нет. Вся прелесть в том, что доступ к твоему камину только что открыл я, из Министерства, - брюнет самодовольно ухмыльнулся, и она нахмурилась.

- Что значит вы? Вот так просто?

- Я имею доступ к сети каминного ряда почти по всей Англии.

-О... - протянула женщина, склоняя голову набок. - Это интересно. И зачем же вы это сделали?

Минхо принялся медленно расхаживать взад-вперёд, а Соён следила за ним взглядом, не делая ни шага, стараясь даже не шевелиться лишний раз. Рядом с ним она ощущала смущение. И это чувство... привязанности, оставшееся после сна и ожившее в воспоминании.

Оно никуда не уходило.

Как странно. Она ведь ещё несколько встреч назад млела от страха перед этими глазами и голосом.

- Как ты помнишь, я предложил наложить на Чон-Мэнор щит, защищающий тебя от опасности извне, - произнёс он, останавливаясь и будто мимоходом касаясь столбика кровати кончиками пальцев. - Но мне нужно было обеспечить для себя проникновение в особняк. И поэтому твой камин теперь открыт.

- Из Министерства? - Соён удивлённо подняла брови, но Минхо только покачал головой.

- Нет. Сюда можно попасть только из камина в моём доме.

Соён сложила руки на груди, глядя на него прищуренными глазами. От страха, плещущегося в сознании при виде этого мужчины не осталось и следа. Лишь лёгкий дискомфорт под рёбрами. Воспоминание её смущало. Под кожей прошли мурашки.

Ведь... ведь Минхо - её любовник. Если можно так сказать, конечно, про одного из тех, кому позволено было пользоваться её телом.

Сейчас ей казалось, что она всё вспомнила. Всё о той ночи, когда видела своего мужа, проводящего ритуал. И Минхо, увлекающего её в комнату.

"Раздевайся".

Снова мурашки. Опустила взгляд.

- Не понимаю мотивов этого поступка, - она говорила спокойно, но голос всё равно дрогнул.

- Я же сказал, что мне и нескольким моим товарищам понадобится твой дом. Этот момент настал.

- Нет! - спокойствие как рукой сняло. - Нет, вы не говорили.

Голубые глаза вспыхнули недобрым огоньком. - Со, это может никак не касаться тебя самой, но...

- Но - что? После "но" обычно идёт всё самое приятное, и будьте добры сообщить мне это в подробностях.

Взгляд мужчины стал жёстче, и Соён тут же притихла.

- Никаких подробностей, милая, - железный голос и сжатые губы. - Завтра ты узнаешь всё сама.

-Вы обещали, что меня никто не тронет, - слова почти утонули в напряжённом воздухе.

Минхо покусал щёку, всё ещё хмурясь. А когда заговорил, тон его стал немного миролюбивее.

- Да. В частности: Чен и Пак. Разве не они приносили тебе больше всех неприятностей и беспокойств?

- Дело не в неприятностях, а в том, что в поместье будут продолжать находиться чужие для меня люди... Будь моя воля...

- Скажи мне, ты веришь себе - тогда?

Вопрос был задан слишком прямо. Так, что женщина даже не сразу поняла его смысл.

- Что?

- Ты веришь Чон Соён из далёкого июня? В ту Соён, что была до потери памяти. Могла бы ты доверить свою жизнь в руки той женщины?- Минхо сделал несколько шагов вперёд, оказываясь куда ближе, чем изначально, заставляя её поднимать подбородок.

Интересно, какого ответа он ждёт.

Нет.

Но... как она могла сказать, что не верит самой себе.

- Верю.

- Отлично. Потому что это решение было принято тобой - тогда. Это и была твоя воля.

Она сделала осторожный шаг назад.

- Что за решение? Вы отлично знаете, что я не помню этого.

Минхо мягко наступал.

- Осознанное, взрослое решение. Взаимопомощь, - он сверлил взглядом её непонимающее лицо. - Я помог тебе. А ты - мне.

Женщина упёрлась спиной в высокий сервант. Её гость тоже остановился - в нескольких шагах.

Каким-то уголком своего сознания она отметила, что седины на его висках стало куда больше, чем было во сне.

- И что же за условия были у этого договора?

Минхо помолчал, покачиваясь с пятки на носок. Потёр подбородок.

Взгляд его снова провалился будто сквозь собеседницу.

- Ты вспомнишь, если твоё подсознание того захочет, - изрёк после минуты задумчивого молчания.

- Но завтра в мой дом придут неизвестные мне люди, и...

- Не более, чем собрание. Для начала, - он отметил, как напряглась Соён после этих слов. - Я уже сказал - ты можешь в этом не участвовать. Но обязана позволить сделать это мне. И, помимо всего прочего. Держать рот. На. Замке.

О, да.

Она хорошо помнила слова Минхо относительно того, что будет, если Ченсу вдруг поймёт, что воспоминания начали возвращаться к ней из прошлого, словно пауки, вытягивающие свою паутину, позволяя ей разрастаться.

Умирать рано. У неё есть сын. Её Чонгук.

Соён помнила его волосы на ощупь. Проснулась и просто поняла, что знает, как приятно и мягко перебирать их. И что если присмотреться, то можно заметить в шоколадных глазах сына жёлтые вкрапления.

Женщина перевела взгляд на Минхо. Он стоял слишком близко от неё, в её спальне, вводя хозяйку поместья в почти ненормальное смущение одним своим присутствием и пугая этими намёками, что слышались в его голосе.

Нахмурившись, женщина отвернулась, собирая в кулаки свою силу воли. Нужно выпроводить его из спальни. В конце-концов, это слишком личное.

А он ей - никто?

- Вас не затруднит пройти со мной в гостиную, или мы будем продолжать говорить здесь?

Он вовсе не смутился. Даже от старательного акцента на последнем слове.

Молча пожал плечами.

Обвёл комнату быстрым взглядом человека, бывавшего здесь не раз. Глаза остановились только единожды - на том месте, где ещё недавно висел портрет Кихёна и Соён.

Женщина предпочла снять его со стены.

Взгляд мужа слишком беспокоил её. Часто она просыпалась от того, что ей казалось: кто-то неотрывно смотрит прямо в душу из плотной темноты комнаты.

Без портрета было легче дышать.

- Я не собирался задерживаться. Это была проверка камина, не более.

- Может быть, все-таки объясните, что происходит?

- А ты не хочешь мне ничего объяснить?

- Я... мне нечего объяснять. Не я заявилась к вам поздним вечером, - прохладные нотки в голосе женщины не сделали своего дела - Минхо никак не отреагировал. Но следующим вопросом перебил её уже крутящуюся на языке фразу о том, что гостям следовало бы предупреждать о своём визите. Даже если это только проверка камина.

- Что с твоим взглядом, Со?

Слова тут же забылись.

Она моргнула.

Это имя не звучало устрашающе. Но фраза, произнесённая тихим голосом так и пронеслась в голове:

"Я тоже тебя насилую, Со".

Женщина вздрогнула.

- Ничего. Просто...

Минхо сделал шаг к ней, всматриваясь в лицо. Хмурясь. Будто пытаясь решить какую-то загадку. Останавливаясь теперь слишком близко.

Хотя, будь на Соён платье или мантия, расстояние бы не показалось ей настолько крошечным. По голым ступням пробежал холодок.

- Ты вспомнила что-то?

Светлые глаза расширились, встретившись с его взглядом. Солгать, или нет? Решение металось между двух огней.

Однако он и сам всё понял.

Сжал губы. Минхо был сейчас точно таким же, каким она видела его во сне. Напряжённый, хмурый.

Безостановочно думающий.

- Что именно?

- Ничего особенного, - она крепче обхватила себя руками, быстро выскальзывая из этой мнимой ловушки между мужчиной и деревом серванта, больно задевая плечом угол, но не обращая на это никакого внимания. Сосредоточилась лишь на том, чтобы ледяной озноб не начал сотрясать тело. - Чонгук, темницы, мой муж, ритуал... и вы.

Последнее слово повисло в воздухе.

- Я?

Она спрятала глаза за копной волос, делая вид, будто наклоняется и поправляет подсвечник на журнальном столике.

Он упрямо повторил:

- Я, Со?

Она поправила ещё раз. Вздохнула. Выпрямилась.

- Да. Вы.

Брюнет смотрел прямо на неё, будто прикидывая, врёт или нет. А она тем временем заметила несколько небольших пятен сажи на высокой скуле мужчины.

Пару минут в тишине.

А затем Минхо разворачивается и идёт к камину.

- Что ж. Время действительно позднее.

Женщина смотрела, как он на ходу стряхивает остатки сажи с рукавов и груди. Неужели засмущался? Или тема настолько нежелательна, что он не хочет обсуждать её.

Шагнул за низенькую решётку, поправляя мантию. Соён сделала почти невольный шаг вперёд.

- Но... вы ведь не ответили мне.

- По поводу? - он слегка пригнулся, накидывая на голову капюшон, тут же скрывающий карие глаза густой тенью плотной ткани.

- По поводу договора.

Соён смотрела, как он поджимает губы. Потом извлекает из глубокого кармана немного летучего пороха, осыпающегося сквозь пальцы прерывающимися, невесомыми струйками.

- Я и не собирался отвечать.

И вспышка изумрудного пламени заставила женщину зажмуриться. В следующий момент в комнате она была одна.

***

Прошло целое воскресенье и четверть понедельника, а он видел его три раза.

Перебежками.

В Большом зале - случайно.

В гостиной - случайно.

На спортивном поле - оказавшись там совершенно случайно, конечно же. Просто искал... искал Намджуна, да.

С которым распрощался десятью минутами ранее.

А когда Чон с метлой наперевес, вспотевший и разгорячённый, прошёл к раздевалкам, то словно что-то крошечное, но очень сильное разорвалось в мозгу. И Тэхён умчался в замок, моля Мерлина, чтобы никто не увидел его.

Закрылся в комнате и даже не спустился на ужин, просидев весь вечер на постели, кляня себя последними словами за глупое поведение.

Пообещав собственноручно запустить в себя Авадой, если ещё хотя бы раз будет пытаться найти с ним "случайную" встречу, открыл учебник по чарам и вызубрил на память четыре с половиной параграфа, которые по учебному плану полагались на изучение ближе к концу года.

Теперь Тэхён сидел на своём месте за третьей партой, уставившись перед собой прямо в чернеющий квадрат классной доски, и так старался не давать своему взгляду пройти сквозь написанную волшебным мелом тему предстоящего занятия, что против воли сжимал руки в кулаки.

Трансфигурация шла последним уроком в расписании. И первым уроком со Слизерином.

Чёртовым Слизерином. Чтоб их...

Тэхён разжал ледяные пальцы и вытер влажные ладошки о штаны. До начала десять минут. Несколько слизеринцев уже зашли в класс. За ними - Ли Минхёк и Пол.

Волноваться не о чем. Чон с Паком, два этих заносчивых короля Хогвартса, являлись обычно чуть ли не за секунду перед Кимом.

Было ещё немного времени, чтобы поразмышлять, но...

Чёрт возьми, нет. Хватит. Тогда нужно было размышлять.

А сейчас уже поздно!

Ты же так любишь думать, Тэхён. Что с тобой случилось в субботу?

Ну и ладно, что тебя понесло. Ну и ладно, что твои мозги были напрочь выключены из-за этого... Чона. Но ты не имел никакого права...

Ладно.

Закрыл глаза.

Хорошо, всё. Это случилось. Пусть остальное будет не так важно. Осталось не принимать случившееся слишком близко к сердцу.

" Я трахну тебя и всё это пройдёт. Исчезнет из меня...".

Надеюсь, у тебя это действительно прошло. Потому что я, нафиг, ещё больше запутался во всём.

Слова закрутили его в новом водовороте обидной боли, невесть откуда взявшейся. Глаза запекло.

От усталости, конечно же.

Тэхён снова почти не спал. Не потому, что его беспокоила лёгкая боль - теперь уже едва заметная - внизу, а потому, что голову разрывала на части мысленная резь. Будто каждый образ, всплывающий в памяти, был изодран тонким лезвием. Даже просто думать было мучительно.

Просто думать о нём.

А не думать он не мог.

Сегодня он не пошёл на обед. Сразу направился сюда, где уже заняли места за столами пару гриффиндорцев.

Сел. Раскрыл перед собой книгу.

Уставился в доску, свято веря, что если пробыть здесь достаточно долго до прихода этого Чона, то моральных сил только поприбавится. И сидел вот так уже минут пятнадцать, моргнув за всё время раз пять.

Он боялся момента, когда он войдёт в класс. Боялся своей реакции.

Сейчас он спокоен - спокоен ведь? - и уверен в себе. А вот он появится, и он... что? Набросится на него с кулаками? Наорёт? Умчится в неизвестном направлении?

Тэхён тяжело вздохнул и поклялся, что не выкинет ничего эдакого и не скажет ему ни слова (конечно, не скажет - так много свидетелей, он не позволит ему даже рта раскрыть).

У него не было проблемы с принятием того факта, что случилось. Если быть достаточно честным с собой - у него вообще не было проблем.

Кроме одной.

Он пообещал себе когда-то, что не будет жалеть о своих поступках. Даже самых сомнительных. Но... если это не сожаление, тогда что?

Возможно, разочарование в себе.

Которое пришло к нему сразу же, после брошенных им слов. Совершенно правильных и справедливых слов, которые он, дурак-Дурак-Ким, заслужил. Он должен был понимать, осознавать.

Не самые приятные мысли начали копошиться в голове, но сумка Чимина с грохотом приземлилась прямо перед юношей на парту, прихлопнув своей тяжестью томик по трансфигурации и заставив Тэхёна подскочить на месте.

Довольная физиономия рыжего засунула обратно в глотку всю рвущуюся наружу ругань.

Ему стоило только улыбнуться.

Вот именно благодаря этой улыбке он не единожды избегал смерти от рук друга. И на этот раз тоже сработало - Ким лишь раздражённо зыркнул на него тёмными глазами.

Пак рухнул рядом с ним, едва не распластавшись по стулу.

- Зря не пришёл на обед, было вкусно, - сыто поглаживая живот выдохнул он.- Или гранит науки вкуснее отменного рагу в подливе? Ха-ха-ха...

- Ха-ха, - уныло проблеял Тэхён в ответ, силясь не закатить глаза, чтобы не испортить Чиму настроение своим расстроенным видом. - Где Намджун?

- Я здесь, - Ким как раз проходил мимо юноши и легко коснулся его плеча.

Бросив на парту впереди свою сумку и какую-то тетрадь, он оседлал стул, уперевшись в спинку подбородком.

- Всё нормально?

- Да, - гриффиндорец постарался искренне улыбнуться, и у него получилось, судя по кивку Джуна.

- Я нашёл тетрадь Богома, - он быстрым движением указал себе за спину. - Валялась здесь. У них, наверное, занятие было, и он забыл её. Или выпала.

Ким запустил в волосы пальцы, подавляя зевок, в то время как Тэхён вытянул шею.

- Могу вернуть, если хочешь, - предложил он.

Всё равно рано или поздно нужно было бы поговорить с ним, а не бегать, как маленький. А стимул пригодится всегда.

Намджун пожал плечами.

- Да пожалуйста, держи, - и, заведя руку за спину, нащупал небольшую тетрадку на парте, протягивая её другу. - Спать так охота.

И снова зевнул, отворачиваясь и устраивая голову на сложенных на парте локтях. Чим в свою очередь почесал лоб и принялся копошиться в своей сумке. Он вечно терял там что-то.

А юноша, недолго думая, открыл первую страницу и пробежал взглядом по первым строчкам - имени и фамилии.

Пак Богом Минхо.*

Минхо.

Где-то он однозначно...

Быстро перебрал в уме похожие имена префектов и младшекурсников из тех списков, что собственноручно составлял. Пожал плечами и закрыл тетрадь, откладывая её на край парты.

Да мало ли, где он мог его видеть.

Видеть. Однозначно видел.

Память на имена у Тэхёна была отменная. Юноша нахмурил лоб, пытаясь вспомнить, перебирая в голове варианты.

Что-то незначительное. Какая-то мелочь. Буквально мельком, ничего важного...

Бумажка, имя.

Бумажка... подписанный учебник?

Нет, нет. Не то.

Ответ был на самой поверхности - протяни руку и возьми. Только, как назло, такие ответы тяжелее всего поймать за хвост.

Ким ощутил, как боль в висках начала сдавливать голову. О, нет.

- Годрик, только этого не хватало...

- М? - Чим не отвлекался от копошения в своей сумке.

- Голова болит.

- М... - рыжий ещё на несколько секунд исчез почти по самые плечи, а потом вынырнул, взъерошенный. - Где моё долбаное перо?

Юноша отмахнулся, зашвыривая мысли о странном имени на задворки памяти. Подумает на досуге. Не так уж важно. Только боль в голове от этого не прошла.

- Я пойду умоюсь, - он отодвинул свой стул, раздражаясь, со вздохом потирая переносицу. - Если это кого-нибудь интересует.

Ну, вот. Начинается.

Сейчас польётся яд - он себя знал.

Джун поднял голову, глядя на друга со смесью подозрения и сочувствия.

- Точно всё нормально?

- О, да, всё отлично.

Скептичный взгляд карих глаз из-под очков.

- Просто не выспался.

И не соврал. Хоть что-то приятное.

Действительно ведь отвратительно спал. Но причину ему знать совершенно не обязательно.

- Чимин, твоё долбаное перо лежит на долбаной парте. Разуй глаза.

Встал и быстрым шагом направился к выходу из кабинета, мысленно рисуя себе красноречивые перегляды мальчишек.

Благодаря Мерлина за то, что туалет для мальчиков расположен за углом и он не опоздает на урок, он церемонно проигнорировал какой-то лёгкий подкол со стороны слизеринцев, сохраняя достоинство и ровную спину.

Но стоило сжать пальцами ручку двери, как тот рывком потянул её на себя, и лицо Тэхёна уткнулось в зелёный галстук, а лёгкие заполнил запах, от которого дыбом встал каждый волосок на теле.

Мерлин, Ким...

Это просто уметь нужно попадать в такие, блин, дерьмовые ситуации.

Лучше бы ты сидел и терпел свою головную боль за своей третьей партой, чем теперь отскакивал от Чона, как ошпаренный.

И таращился на него. Вот так.

А он... что, даже не...

- Брысь, грязнокровка.

Умри.

Умриумри.

Просто умри сейчас, чтобы не покраснеть ещё больше.

Сгореть заживо со стыда.

Когда даже смысла в румянце не было, ведь Чонгук действительно не смотрел на него. Только грубовато оттолкнул плечом, заставляя сделать ещё один шаг назад.

Пошёл с дороги.

Примерно так это выглядело.

Зато идущий за шатеном Пак едва не просверлил лицо Кима таким взглядом, что зачесались щёки. Не смотреть на них. Просто иди.

Иди, куда шёл, Тэхён.

Он ведь даже головы не повернул. Что за хрень, Чон?

ИДИ!

Моргнул, резко отвернулся.

Переставляя негнущиеся ноги, с пылающим лицом пронесся по коридору, заскочил в туалет.

Раковина, вода, прохладно. Умылся. Кожа постепенно остывает.

- Чёрт, - шепнул он в мокрый ковш ладоней.

Надо же. Не хотел попадаться на глаза. И в итоге врезался в него.

Врезался в него! Налетел со всего ходу! Да чтобы тебя с ног сбило! Хренов грёбаный хорек, как же ятебяненавижу!

Он ударил мокрыми руками по раковине. Потом ещё раз. Зажмурился.

Больно. На ладонях красные пятна. Голос разнёсся по блестящим в свете ламп стенам:

- Пошёл ты, Чон!

Пошёл ты, ясно?

Ты и твоя семья - заносчивые... надменные сволочи! Твой отец - тварь, и ты такой же.

Конечно, Ким. Повторяй это.

Так ведь легче, правда?

Нет. Но плевать. Может быть, станет когда-нибудь. И кто-то в груди прекратит трепать тебя, как оборванный и обгрызанный лоскут грязной тряпки.

Злость была ненужной, но она была. Так сильно была, что Тэхён не сдержался и ещё раз ударил по керамическим бортикам.

Лучше злиться. Лучше так, чем плакать.

Осквернять эти стены, эту школу своими слезами.

Такие, как я загрязняют Хогвартс. Такие, как я.

А такие как ты, Чон, втаптывают его в полное дерьмо! Это таких, как ты нужно исключать, выкидывать, как мусор. Куда бы ты побежал, если бы тебя вышвырнули отсюда за шкирку? К своей мамочке? Той самой, письма которой ты жжёшь, когда они тебе приходят? Тебе не к кому идти!

Я хотя бы всегда буду знать, что меня ждут.

Так кто из нас теперь в проигрыше?

Лицо, застывшее в сознании, которому он выплёвывал всё это, высокомерно приподняло брови и растаяло.

- Сволочь, - Тэхён тяжело дышал.

Поднял взгляд, встретившись с собственными пылающими глазами в зеркале. На миг замер.

Оставь немного меня, Чон. Пожалуйста. Нельзя делать так, как делаешь ты. Верни мне меня, ты-должен-вернуть-сейчас-немедленно-пожалуйста, верни. Иначе случится что-то ужасное.

Он не хотел.

Я не хочу, слышишь?

Медленно.

Выдохнул, расслабляя сжатую челюсть. Начал успокаиваться. Опустил взгляд на бьющую в раковину тугую струю воды. Повернул вентиль. Тишина. Мысли опускались. Прекратили метаться. И вдруг...

Письма.

Которые ты жжёшь.

Минхо.

Бумажка, письмо, Соён.

Тэхён замер, чувствуя, как в груди сжимается что-то холодное.

Щелчок - и одна крошечная мозаика присоединилась к другой.

Глаза вернулись к собственному отражению, недоверчиво вглядываясь в мокрое лицо. Мокрые ресницы. Тускнеющие щёки.

Ким.

Что за ребус ты только что разгадал?

Прости, Мерлин. Он не понял.

Котятки, простите меня пожалуйста, да я задерживаю главы и это нагло с моей стороны. Я постараюсь вас на каникулах порадовать вкусным стеклом.

* - в  Англии принято писать два имени, к примеру Гарри Джеймс Поттер. Вот и я решила не много так написать