Подари мне тепло.

Гул голосов снизу подтверждал факт того, что у них гости.

Гостиная старост кажется совсем крошечной, отстранённо подумал Тэхён, останавливаясь у ступенек и глядя на людей, наполняющих комнату. Губы горели, и он никак не мог заставить себя успокоить вихрь эмоций, что закручивался в груди, затягивая в себя, подталкивая к тому, чтобы закрыться в ванной и выпустить весь этот тугой клубок вместе со слезами. Однако, замешательство и удивление, когда на трех вошедших следом за профессором Бёном мужчинах он заметил форму работников Министерства, немного отрезвило его. Взгляд, сначала все еще медленный и рассеянный, а затем – лихорадочный, принялся исследовать их лица, а тревожный звоночек колотил где-то в затылке: что им тут нужно? Они пришли за Чоном?

Он вперил взгляд распахнутых глаз на завершающего делегацию Слизнорта. Тот осматривал гостиную в свойственной ему одному манере, кривя тонкие губы так, будто стены были усеяны паразитами. И почему-то этот его жест был той крупицей, которая немного успокоила Тэхёна, погашая рождающуюся панику.

Профессор Бён увидел его первым, спокойно глядя сквозь стекла своих очков. Директор, безусловно, заметил состояние юноши, но с присущим ему тактом сделал вид, что ничего из ряда вон выдающегося не происходит.

- Мистер Ким, - он легко кивнул головой. – Приношу извинения за наше столь позднее вторжение. - Лукавый взгляд старика из-под густых бровей красноречиво заявлял, что руководитель Хогвартса всё видит и всё понимает. Однако ко всему прочему, в глазах директора промелькнуло беспокойство. Или ему показалось? - Надеюсь, мы не сильно помешали?

- Ради Мерлина, Бэкхён! – человек, ростом не достающий Бёну и до плеча, сделал шаг вперед. Он был низкорослым и полным, и с виду очень напоминал тот расхожий образ важного чиновника, так часто встречающийся в магловских газетах. Широкое лицо его казалось весьма представительным, но всё впечатление портили редкие, жидкие волосы, неровными клочками торчащие из-под дужек очков, что загибались за ушами. Еще пара жалких прилизанных прядок пересекала поблёскивающую лысину на макушке. Весь вид незнакомца выражал нетерпение и крайнюю степень раздражения.

Перед Тэхёном стоял человек, который, определенно, находился в состоянии нервного ожидания уже очень долго. Даже, и что более вероятно, слишком долго. Волшебник выступил вперёд, за его спиной разом смолкли все прочие голоса, и тишина красноречиво намекнула, что этот гость тут главный. По крайней мере, среди облачённых в мантии Министерства Магии людей.

– Где Чон Чонгук? – Вопрос предназначался уже ему, и сердце юноши трепыхнулось в груди. Голос чиновника не предвещал ничего хорошего. Мало того, надменный и грубый тон, с которым чиновник заговорил с Кимом, ему, не привыкшей к подобному обращению, совершенно не понравился. Брови сами собой нахмурились. Юноша перевёл взгляд с мужчины на Бёна, а с Бёна – на Слизнорта, который смотрел теперь на него в молчаливом ожидании ответа. В ожидании ответа и ещё чего-то, что зацепить своей мыслью и понять у Тэхёна не получилось.

- Он... - юноша проклинал застрявшие в глотке слова. Да что с ним такое, Мерлин, эти люди не навредят чёртовому хорьку. А если и навредят, то... – Зачем он вам нужен?

Вопрос вырвался совершенно непроизвольно, так неожиданно, что он и сам растерялся.

Низкорослый резко обернулся к Бёну, выражая негодование всем своим видом. Профессор был спокоен, и даже не повернул головы к дерганному мужчине.

- Мне нужен мальчишка немедленно. Вы и так заставили нас ждать! – прошипел тот, едва ли не дрожа от бессильной злобы, и Тэхёну показалось, что он увидел, как вылетает из пухлых губ капля слюны.

- Мистер Ким, стоит полагать, что мистер Чон у себя? – холодный голос Слизнорта почти сумел вновь отрезвить его сознание, за что Тэхён был почти рад его присутствию здесь, однако ответить не успел – в следующий миг взгляды пятерых мужчин внезапно покинули его, почти синхронно, устремившись куда-то ему за спину. Внутренности медленно стянулись ледяными ремнями, а сердце покатилось в живот с таким грохотом, будто стальной шарик забился о железную кружку. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять – сзади стоял Чон.

Какие-то секунды в гостиной висела тишина. Тэхён не осознал, что сделал невольный шаг вбок, будто пытаясь скрыть Чонгука за своими плечами. Юноша ощущал, как ненависть к этим людям, присланным Министерством, растет в нём с каждым мгновением, а мозг лихорадочно работает, вновь и вновь полируя последние слова мужчины.

Тишину нарушил Чон:

- Снова вы, - голос был полон той злобы, которую Тэхён слышал ежедневно.

Правда, обычно объектом гнева выступал он сам. Сейчас юноша, словно со стороны, искоса наблюдал за полыхающим в глазах Чонгука огнём, гадая, что же его так вывело из себя.

Ярость, исходящая от него, была почти ощутимой. Чистой, до кристальной белизны каления. Она не шла ни в какое сравнение, с теми эмоциями, что прилетали в адрес Кима. Казалось, протяни руку, и пальцы обожгутся о насыщенную, концентрированную желчь, истекающую от Чона. Эти импульсы, дрожащие волны злости чувствовал каждый сантиметр техёновой спины. Отчего-то он понял, что слова были направлены на одного человека в министерской форме, что стоял впереди всех. Остальные двое стояли молча.

- Мистер Чон, ведите себя прилично, - визгливо вещали полные губы толстяка.

- Я ответил на все ваши вопросы, что еще вы забыли здесь?

- Мистер Чон!

- ...или эти тренинги по вытаскиванию из меня нужной вам «правды» будут теперь проводиться дважды в день?

Тэхён обомлел, когда услышал эти слова и тон, которым они были произнесены. Чонгук действительно кипел изнутри. Он чувствовал себя лишним, но в то же время понимал, что не может покинуть гостиную, потому что пресс, что давил сейчас на них обоих может просто раздавить Чона, останься он сам.

- Не будете ли вы так любезны контролировать вашу речь? – Низкорослый сделал еще шаг вперед, нервным движением запуская пухлые пальцы под воротник рубашки, оттягивая его и поводя головой. Градус нетерпения его, казалось, вот-вот достигнет своего максимума. Что будет дальше, думать не хотелось. – Докажите, что хотя бы вы достойны аристократического имени Чонов.

Он мог поклясться, что услышал, как зазвенела натянутая струной выдержка Чонгука, весьма вовремя продемонстрировавшая чудеса стойкости, но прежде, чем он что-то сказал, заговорил профессор Слизнорт, с холодным нажимом:

- Мистер Ли, несомненно, хотел сказать, что представителям Министерства нужно поговорить с вами, - Гораций обращался к своему крестнику, давая тому столь необходимую возможность выдохнуть и на миг успокоиться. Сердце зашлось в бешеном припадке еще там, наверху, в тени лестницы. Внезапные гости ничуть не разрядили обстановку, наоборот, словно вознамерившись узнать доподлинно, где границы самоконтроля Чонгука.

Чон несколько секунд молчал, успокаиваясь. Удивительное свойство Слизнорта, подумалось Тэхёну, за секунду до того, как тихий голос зазвучал куда-то ему в затылок:

- Что-то случилось?

- Это касается того, что вы обсуждали утром.

Нервный вдох рваной дрожью коснулся волос юноши. Можно было бы поклясться, что исчезни эти люди из комнаты, его плечи вновь начали бы трястись.

- В таком случае, пусть говорит, - с вызовом протянул он, и голос ни на толику не выдал волнения.

- Разговор этот требует... уединения.

Тэхён явственно ощутил намёк в тоне зельевара – ему здесь не место.

Но он не хотел уходить, упрямо уставившись на двух работников Министерства, что стояли молча. Один из них был так же невысок, но более приятен для глаз, чем мистер Ли. Второй был выше и стройнее остальных, с глазами, которые на миг приковали его внимание. Тёмные, достаточно красивые, чем не каждый мужчина может похвастать.

Они показались ему до странного знакомыми.

Память тут же начала выбрасывать в мозг образы его частых посещений Министерства, когда он помогал мистеру Паку. Возможно, они уже сталкивались. Наверное... скорее всего, да. Тэхён смотрел, пока мужчина не прищурился, поймав взгляд, и сердце гриффиндорца дрогнуло. Он отвёл глаза, глядя теперь на профессора Слизнорта.

- Мистер Ким, не могли бы вы оставить нас на некоторое время? – зельевар был на удивление обходителен сегодняшним вечером. В их гостиной, полной людей.

Юноша обернулся к Чону, который смотрел на него с долей раздражения, умноженного на беспокойство и показную самоуверенность. Как всегда. Как мог он, сам Чон Чонгук, продемонстрировать кому-то свою слабину. И всё равно ему казалось, что на этот раз он решил скрыть под привычной непроницаемой маской слишком много эмоций. Слишком.

Желваки под светлой кожей ожили. Побелевшие губы кривились.

Я не хочу оставлять тебя наедине с этими...

- Проваливай, - прошипел он, практически не раскрывая рта. И это «проваливай» заставило Тэхёна сощуриться. Мысли, пропитанные необъяснимой заботой, тут же застыли на месте, а затем медленно вползли обратно в голову, будто испуганная улитка, прячась в ракушке.

Пошел ты на хрен, Чон. Фиг с тобой, ясно?

Кажется, ему было ясно.

Ким бросил на него ещё один взгляд и с раздраженным вздохом прошёл мимо, коротко попрощавшись с профессорами и кивнув Министерским выскочкам. Чонгук не повернул головы ему вслед. Злость жужжала под кожей. Он ненавидел этих кретинов. Каждого из них. Что они говорили ему? Что выпытывали? Почему он был так испуган?

И он тоже.

Чёрт возьми, он не мог, не имел права бояться, но страх долбаной грязнокровки буквально переливался в него самого.

Ему было страшно. Действительно страшно, что они доберутся-таки до Соён. Доломают её окончательно. А он - позволит. Потому что бессилен. Не имеет никаких грёбаных шансов и возможностей помочь матери.

Той, что была матерью, тут же исправил сам себя.

Идиот, понадеялся ведь, что на утреннем допросе всё кончится. Чувствуя, как изголодавшееся по нему отчаяние вновь вгрызается во внутренности, Чонгук сжал зубы. Устремил взгляд на толкущегося перед ним Ли, кривившего свои жирные губы.

Мерлин. Чону захотелось убить толстяка. Рявкнуть непростительное, чтобы того разорвало к черту, размозжив по всей гостиной. Слизеринца передернуло, и он метнулся глазами ко второму министерскому псу.

Сердце дрогнуло. А губы уже произносили знакомое имя:

- Мистер Пак?

Тот моментально опустил глаза.

Чёрт возьми, как Чонгук не заметил его раньше? Стоило ему, спускаясь в гостиную, увидеть застывшую спину Кима, а в следующий миг - верещавшего что-то Ли, как всё внимание зациклилось на этом предводителе мерзкой шайки.

- Мистер Пак, - Чонгук ощутил, как мысли со скоростью экспресса проносятся в голове, сделал шаг вперед и вбок, будто желая обойти Ли стороной. Тот же побагровел от подобного неуважительного игнорирования своей персоны. - Вы видели Соён. Вы сами лишили её памяти. Скажите им! Скажите, что она не могла принимать в этом участия.

- Мистер Чон... - Пак Ченсу сдержанно кашлянул, поднимая-таки взгляд на Чона, который смотрел на него с почти открытым давящим отчаянием. Физически давящим. - Вы совершенно правы, я исполнил приказ совета, применив к вашей матери "Обливейт", однако же человек, пойманный отрядом защиты Министерства говорил, что...

- Мистер Пак, я не думаю, что в это стоит просвещать сына Соён.

Взгляд метнулся к вновь ожившему Ли. Дыхание спёрло от гнева.

- Вы правы. Я её сын, - прошипел слизеринец. - Или это не дает мне никаких привилегий?

Толстяк вскинул голову, отчего жидкие пряди волос, покоившиеся на его вспотевшей проплешине, слегка сместились в сторону. Кажется, кретин ощущал себя полноправным хозяином положения.

- Не всюду вам будут даны привилегии, не стоит привыкать к подобному. И то, что вы здесь разыгрываете...
Губы Чонгука дрогнули. Он ощутил на себе прямой взгляд Слизнорта, что, несомненно, придало сил, но, кажется, раздражение уже дало "полный вперёд" нещадно занося на поворотах.

- Разыгрываю?! - Чон против воли сорвался на рёв, ощущая, как от беспомощной ярости дрожит голос, и делая шаг к Ли, вынуждая того запрокидывать голову, чтобы была возможность смотреть слизеринцу в лицо. - По себе судите, а, мистер Ли?

- Я предлагаю всем успокоиться, - спокойный голос Бёна, который молча и внимательно следил за диалогом, не был чем-то отрезвляющем, однако Чон замолчал, не отводя глаз от вновь покрасневшего толстяка. Чонгук мог разглядеть каждую грёбаную точку отросшей щетины на плывущем лице. Мерзость. - Мистер Чон, суд Визенгамота признал вашу мать невиновной.

Несколько секунд слизеринец не шевелился, по-прежнему уставившись на толстяка. Тишина гостиной нарушалась лишь тяжёлым дыханием и шумом крови у Чона в ушах, пока сквозь этот гул до него не дошли наконец-то слова директора.

Невиновной.

Он перевел взгляд на Бёна, а затем - на Слизнорта.

- Это правда?

Последний кивнул.

Облегчённый выдох вырвался из груди. Он сделал шаг от Ли, сдерживая желание обтрусить мантию. Невиновна. Они оставят Соён в покое? Не будет больше этого почти хронического беспокойства где-то под корой мозга, движущегося и сминающего собой мысли? Не будет жрущего изнутри ожидания нового письма из Мэнора?

- Всё, что нам нужно от вас, мистер Чон - это подпись.

Голос молчавшего доселе волшебника заставил прийти в себя.

Чон не сразу понял, о чём тот говорит. Поднял взгляд и моргнул.

- Что?

Какая еще, мать её, подпись?

Оправив мантию, мужчина достал из внутреннего кармана конверт. Вынул пергамент, развернул, читая, будто проверяя, всё ли верно было обозначено в документе. Чонгук наблюдал за этими манипуляциями, прищурив глаза, стараясь отвлечься от вновь лихорадочно заработавшего мозга, остановив взгляд на худых руках. Отточенные движения, не дрогнувшие пальцы.

Внезапное осознание.

Проклятье... Мужчина был знаком ему. Чертовски знаком.

Слизеринец нахмурился, рассматривая теперь заостренные скулы, тёмные волосы с лёгкой проседью, перехваченные на затылке.

Нет, не то.

Не лицо.

Движения, голос. Откуда? Откуда, мать его?

Коллега отца?

Уставший, вытраханный мозг практически пульсировал, подсовывая Чонгуку варианты. Министерство, приёмы в Мэноре, встречи в Косом переулке, посещение поместья Крауча... Чёрт возьми, да где угодно они могли встретиться. Но почему вспомнился его голос, а не лицо?

Догадка уже почти всплыла на поверхность, когда мужчина снова заговорил.

- Люди из Министерства подвергнут Чон-Мэнор осмотру.

Все копания в себе моментально вынеслись из головы, и под кожей вновь шевельнулась злость. Холодный взгляд слизеринца вперился в тёмные глаза говорившего.

- Зачем ещё?

- Это необходимые и минимальные меры безопасности.

Взгляд Чонгука заплясал с протянутой ему бумажки - на узкое лицо, а затем обратно. Рядом пыхтел мистер Ли в ожидании, которое, кажется, булькало своими кипящими пузырями у него под кожей. Судя по цвету лица, толстяк был готов вот-вот либо схлопотать сердечный приступ, либо же на самом деле разорваться на части в гостиной старост. И Чону доставляло какое-то садистское удовольствие издеваться над ним. Глупая, по-детски ничего не значащая месть. Но, видит Салазар, этот Ли заслужил крупицу пренебрежения.

Мельком взглянул на переговаривающихся между собой Бёна и Слизнорта. Видимо, решение о подписи бумажки он волен принять сам. Вернулся к документу.

- Зачем моя подпись?

- Вам уже восемнадцать, мистер Чон, - ответил за мужчину Пак Ченсу. - Вы проживаете с матерью. И Министерство будет держать вас в курсе того, что...

- Не в курсе всего, конечно же, - скороговоркой перебил толстяк. - Только то, чем посчитает нужным с вами делиться.

- Значит, это просто осмотр поместья? - намеренно игнорируя Ли, Чон обратился к двум стоящим перед ним мужчинам.

- Конечно. Всего лишь формальность, - мистер Пак кивнул.

- Вы не будете трогать Соён?

- С неё сняты обвинения.

- Мы будем присматривать за ней.

Чонгук скривился на последнюю реплику Ли, но протянул руку и принял пергамент, бросив ещё один взгляд, полный подозрения, на молодого мужчину, который с молчаливым ожиданием в тёмных глазах смотрел, как мистер Пак с Чоном подходят к рабочему столу, как они ищут перо, как Чонгук читает документ и подписывает его.

Ли, сложив на плотной груди руки, надзирательски следил за каждым движением Чона.

Как только подпись была оставлена в углу документа, все, кажется, вздохнули с облегчением. Пока министерские псы вместе с Бёном разбирали ещё какие-то бумаги, Чонгук стоял, сложа руки, оперевшись о край стола бедром.

Осмотр Мэнора - это ничто по сравнению с тем, чего от Министерства Магии ожидал Чонгук. Почему-то мозг рисовал ярчайшие картинки казни Соён. Все эти грёбаные дни после получения письма и его уничтожения. Теперь же облегчение просто-напросто окрыляло.

Банально осчастливило.

Мать его, он не был так доволен уже очень давно.

Когда слизеринец словил взгляд Слизнорта, что стоял в нескольких шагах, минимально заинтересованный, кажется, во всём, что здесь происходило, то лишь кивнул в подтверждение того, что с ним всё в порядке. Он был благодарен ему за присутствие. Оно отрезвляло, как никогда. Чон был уверен, что, не вынуди обстоятельства, зельевар бы с радостью оставался в подземельях сутками, и то, что он сейчас здесь - дорогого стоит.

Молчаливое и несвойственное "спасибо" было принято так же молча. Профессор отвёл взгляд, посматривая на механические часы над камином. Взгляд Чонгука не отставал.

Половина одиннадцатого.

Надо же. А такое чувство, что вот-вот за окном займётся рассвет.

Истерзанность. Опустошенность.

Облегчение.

- Студентам пора спать, я полагаю, - голос Горация со стальными вкраплениями заставил обернуться всех, даже Бён поднял голову, согласно кивая. Затем посмотрел на Чонгука из-под густых бровей и мягко улыбнулся, пока мистер Пак прятал пергамент и передавал его Ли, что выглядел уже не таким недовольным, как раньше. И даже, кажется, немного уменьшился в размерах, однако по-прежнему вызывал в Чонгуке раздражение.

Но...

Слизеринцу было спокойно, когда он прощался с профессорами. Нехотя жал руку мистеру Паку и кивал двум остальным волшебникам. Он не думал ни о чём, кроме того что в последующие несколько дней всё будет в порядке.
Уже этого истерзанному организму вполне хватило бы, чтобы оправиться. Собрать самого себя, по отброшенным лоскутам мяса, что лежали где-то на самом дне груди. Собрать и укрепиться для нового удара.

А он будет.

Будет, черт возьми. Иначе не может.

Но сначала - тишина. Сейчас Чонгук войдёт в свою спальню, ляжет на постель, закроет глаза и будет считать. Бесцельно считать удары своего сердца. Или отчаянные перебои секундной стрелки. Просто... тихо. Даже в голове.

А потом во тьме вспыхнет образ Кима.

Это стало ёбаным правилом перед сном.

Он позволял ему появляться под веками лишь у себя в спальне. Лишь поздно ночью, зажмурившись, то ли гоня, то ли задерживая, или глазея уставшими, хронически-блять-уставшими, глазами в плотный полог.

Все это было неправильно. Горько. А тем более, после того, что случилось сегодня... только что.

Он вспомнил свои тягучие, плавные движения бёдрами. К нему. Прижимая его к двери. Задыхаясь в его рот.

Его губы. Раскрытые. Раскрытые до хруста. Горячий и влажный язык, касающийся, скользящий, танцующий по его нёбу.

Но он не будет думать об этом сейчас. Хотя... это уже стало слишком привычным.

Думать.

И не осознавать.

Ловить эти мысли за хвосты... и не выкидывать из головы.

Оставлять, пригревать своим холодом, своей хроникой. Разве он способен на подобное?

Холод ли это бурлил подкожно, совсем недавно, рассылая в каждую клеточку одеревеневшего, пылающего, ледяного и кипящего организма импульсы, разрывающиеся где-то глубоко под шкурой, облизывая кости? Это был не холод. Так что же это было?

Чону хотелось верить, что это была боль.

Тупая боль.

Мерлин. Как можно настолько отвыкнуть от неё? Душащей невозможности вдохнуть, не всхлипнув, не захлебнувшись воздухом.

С какой силой боль ударила в грудь тогда. Он вспомнил, и снова стало страшно, а рука против воли взметнулась к солнечному сплетению и сжала пальцами ткань рубашки, сминая.

Пальцы грязнокровки зарывались в его волосы. Он и об этом вспомнил - тут же рука взлетела выше. Натыкаясь на взъерошенные на затылке пряди.

Эти мысли были слишком быстрыми. Слишком неуместными, тяжелыми, беспокоящими, нужными.

Нужными.

Бля... пожалуйста, не сейчас.

Осознав, что он в гостиной всё ещё не один, слизеринец торопливо поднял взгляд, который тут же остановился на слегка сбившейся движением вбок мантии шагающего последним человека - мужчины с темными глазами - который как раз выходил из гостиной.

И то, что заметил Чонгук, заставило его сделать шаг вперед, приоткрывая рот. Похолодевшая моментально кровь, кажется, разом заморозила все его существо, а мысли рассыпались в пыль.

Ворон.

Под собранными на затылке волосами - раскинувшая крылья птица, пересекающая позвонок. Сердце застыло, обожжённое.

А потом ударило так, что едва не разорвало грудь изнутри.

Тёмный коридор, факел.

Далеко и тускло, в самом конце.

Босые ноги - ледяные от каменного пола.

Сердце колотится, как ненормальное.

Отец может увидеть.

Отец убьёт его, если заметит. Но дверь... дверь в первой же камере темниц открыта. Пропускает в щель свою холодную полоску света, которую видно с самой лестницы.

Чонгук впервые смог выбраться из комнаты ночью - мать очень торопилась и не наложила запирающее. Ему никто ничего не скажет, но он должен знать, что здесь происходит. Почему мать так бледна. Так невидима. Почему отец будто держит её своим взглядом на поводке - так, словно Соён животное, что в любой момент может сорваться и убежать.

Это адски беспокоило.

Он хотел помочь. И не знал, как.

Вопрос, заданный матери сегодня перед сном в очередной раз сопроводили побелевшие губы и испуганный взгляд.

И молчание. Чёртово вечное молчание.

Так не могло дальше продолжаться. Он узнает, что скрывают ночи в Мэноре. Узнает, несмотря на страх и дикий холод, от которого немели ступни.

Голос отца, внезапно произнёсший что-то на латыни, пролетел по коридору, и Чонгук застыл изваянием между двух каменных стен, торопливо отводя взгляд от линии дрожащего света в нескольких метрах от себя. Будто если не смотреть - его тоже не увидят.

Нет. Его не увидят. Иначе...

Он знал способы воспитания отца. Хо-ро-шо знал.

Чон уставился на ряд крошечных окошек по левому боку стены - у самого потолка, кусая от страха губы. На улице шёл снег. Крупные хлопья и край звездного неба. Чонгук смотрел туда, боясь сделать вдох, слыша отголоски отцовского голоса.

Он всё говорил, говорил.

А снежные хлопья всё липли к стеклу.

Затем - тишина. Вдох. Крошечный шаг, ещё. И дверная щель уже перед самым носом, а Чон всё никак не заставит себя заглянуть внутрь.

Давай. Не будь трусом.

Он сжал правую руку в кулак и подался вперёд на медленном выдохе, не чувствуя тела - лишь покалывание в кончиках онемевших пальцев.

Расширенные глаза Чонгука уставились на открывшуюся перед ним картину.

Тёмная комната. Факел.

Отец, возводящий руку, окрашенную во что-то тёмное, страшно блестящее в огне тускло горящего факела у небольшого каменного возвышения, на котором, преклонив колени, спиной к Чонгуку стоял мужчина без рубашки, склонив голову.

Невнятное бормотание. Чужой голос, вторивший отцу. Низкий, запоминающийся.

Зелёные вспышки, срывающиеся с кончика палочки Кихёна, которую он держал второй рукой, направляя куда-то в спину мужчины. Они пробегали по его выступающему хребту и терялись в волосах.

Тёмных. Лишь слегка посеребрённых сединой. Или это игры пламени, пляшущего на сквозняке?

Светлячки пробегали по позвонку, то и дело отбрасывая блики на кожу мужчины, на еле видные выступы ребер, освещали позвонки на опущенной шее, и татуировку, прямо под линией не коротких и не длинных волос.

Чонгук подался вперёд, чтобы рассмотреть странное изображение. Птица? Похоже, на то. Кажется... кажется, ворон?

И вдруг...

Дверь.

Херова дверь заскрипела так, что Чон вздрогнул, почти подскочил на месте, обмирая.

Чувствуя, как по всему телу зашевелился каждый волосок. Будто время остановилось, и  Чонгук бы сейчас продал свою душу за бесценок любому чёрту, если бы возможно было сделать так, чтобы оно вовсе не возобновило свой ход.

Это было невозможно.

Чонгук мог поклясться - крик Соён прозвучал раньше, чем Кихён обернулся. Чон не видел больше ничего, кроме глаз отца, которые начинали наливаться яростью, безумием, презрением и злобой такой силы, что чуть не сбила с ног.

Он сделал быстрый шаг назад, в тень, понимая, как бестолково прятаться, когда ты уже обнаружен. Но страх толкал Чона в грудь, заставляя вновь и вновь отступать, не отрывая от отца глаз.

- Как ты посмел зайти сюда?!

- Кихён, не нужно, он не знал... - мать.

Нет, мама. Не говори ему ничего. Посмотри на его глаза. Он не слышит тебя.

Молчи, мама. Молчи.

Ещё шаг назад и взгляд Чонгука приковался к палочке отца, которая теперь смотрела прямо на него.

Ужас сковал глотку, но он всё пытался что-то хрипеть:

- Нет... отец, я... нет, пожалуйста...

Конечно, это было бесполезно.

Чон знал, что сейчас произойдёт. Всем своим существом он сжался, стискивая зубы и пальцы, не сдержав всхлипа.

Господи, как он хотел достойно встретить заклятие.

Пожалуйста, помоги мне не кричать, как в прошлый раз, Мерлин. Пожалуйста, сделай, чтобы это было не так больно.

Пожал...

- Круцио!

Удар. Прямо в грудь. Кихён всегда бил в солнечное сплетение.

Секунда - просто сбивающая с ног - а затем боль. Разрывающая. Внутри.

Глубоко.

Сильно.

Отчаянный крик. Рёв. Разнесённый, умноженный миллиардным эхом, отдавшимся в камне и в черепной коробке.

Боль.

Красный туман в голове, перед глазами.

Боль. Боль.

Она пожирала, хрустела костями, пережёвывала мышцы и вытаскивала сосуды, будто обвязывая их вокруг шеи, душа.
Душа.

Больно. Больно, так блядски... так...

Откуда-то извне - задыхающийся женский вопль:

- Кихён! Остановись, пожалуйста!

Выворачивает.

Наизнанку.

Он бьётся о пол - лицом, висками, сдирает ногти о камни, кричит. Кричит, как сопляк, размазывая слёзы по лицу.

И кажется.

ёще немного.

и всё кончится.

Сердце просто разорвётся. Спина конвульсивно выгибается так, что хребет отдаётся хрустом.

Боль.

Запах крови.

Металл на языке.

Внутренности будто наматывают на раскалённые вилы.

Взгляд, почти мертвый, почти слепой - к крошечному ряду окон. Темно. Холодно. Тело сотрясается, будто само по себе. Живая рыба на раскалённой сковороде, что касается железа своим влажным, липким боком - и тут же прижаривается, прикипает. Но вновь дёргается, срывая шкуру, продолжая свою пляску.

Последнюю пляску.

Взгляд.

Окна.

Крупные хлопья снега налипают на стекло.

Почти захлебнувшийся своей кровью. Болью.

Разрывающая боль. А кажется, что болеть становится нечему.

Что он сам - он и его тело, голый кусок кровоточащего мяса - станет сейчас этим чистым, пылающим чувством.

И даже кричать.

Уже.

Не выходит.

Но... где-то совсем далеко, будто из другой жизни, крик матери:

- Прошу тебя, останови его, ...




- Минхо! - синхронно с Соён, и это имя едва не разорвало стенки мозга, возвращая в гостиную старост.

Мужчина замирает у самого портрета.

Чон дышит через раз - сердце вылетает из груди.

Воспоминания жили в нём, оживали, и он пресмыкался перед ними. Моля мужчину, чтобы тот не обернулся на это имя.

Но он обернулся, и, судя по виду, на какую-то секунду растерялся.

Чон почувствовал, как всё внутри подбирается, не верит. Этого не может быть - Пожиратели уничтожены. Отстранённо слизеринец понимает, что губы Минхо, обернувшегося через плечо, внезапно растягивает кривая ухмылка. Похожая своим цинизмом и насмешкой на ухмылку Чонгука. Слизеринец хочет ответить тем же, но лишь трясёт головой. Отрывисто, недоверчиво. Так, что светлая чёлка падает на глаза.

- Нет.

Нет, нет.

Нет, блядский миллион "нет"!

Это не может быть он. Не здесь, не в Хогвартсе. Не в мантии Министерства Магии!

Минхо смотрит на него, будто соизмеряя силы - свои и его. А затем медленно качает головой. Чон не понял этого жеста. Не понял, что разглядел во взгляде мужчины.

Обещание?

Нет. Это было предупреждение.

- Мы будем держать с вами связь, мистер Чон. - И теперь этот голос знаком. Слишком. А после - лишь закрытая дверь. Скрип портрета.

Чонгук остался стоять посреди комнаты, сжав руки в кулаки. По спине пробегала дрожь озноба.

Он жив. Он работает в Министерстве. Это он.

В нутро вцепилось желание подбежать к двери, распахнуть её, и крикнуть вслед, чтобы он не смел приближаться к Соён. Но... старик сказал, что с неё сняты обвинения. Поэтому - нужно успокоиться. Просто не брать в голову. Это не его дело. Это не то, что касается Чона.

Пусть Минхо хоть трижды приспешник - Чонгука заботит лишь то, чтобы подозрения вновь не ложились на его семью.

Чёрт. Плохо.

Всё плохо.

Дрожащий выдох сквозь сжатые зубы. Успокойся. Возьми себя в руки.

Слизеринец опёрся ладонями о мягкую спинку дивана, опуская голову, чувствуя, как выпирают лопатки и кружится голова. Минхо не ожидал, что Чонгук узнает его. Возможно, он вообще не замешан во всём этом, как и Соён. Наверное, его не казнили потому, что он работал на этих ублюдков. Наверное, так. Или Министерство даже не подозревает, кто он.

Желание высказаться, выпустить это из себя, разделить с кем-то, гнуло Чона пополам. Ему нужно было успокоиться.

Ему нужен был Чанёль.

Друг всегда находил слова помощи, когда Чонгука вот так накрывало.

Но нет. Он никуда не пойдёт. Не сегодня. Просто нужно осознать - то, что участник движения по уничтожению маглорожденных жив - ещё ничего не значит. Возможно, он и вовсе не причастен ко всем этим смертям.

Медленно.

Мед-лен-но напряжение начало покидать спину и шею.

Да. Скорее всего, он просто раскаявшийся, как Соён. Его простили, он вновь работает на Министерство и помогает им с расследованием. Иначе бы он не явился сюда.

Твою мать.

Твою. Херову. Мать.

На языке знакомым железом отдался привкус собственной крови.

Воспоминание.

Захотелось сплюнуть, но Чон только стиснул зубы и, ударив по спинке дивана ладонями, отправился в свою спальню. Слишком много грёбаных переживаний для одного вечера.

А, стоило ему упасть поперёк кровати, глотку начал раздирать невесть откуда взявшийся смех. Руки сжались на покрывале и рванули так, что ткань захрустела.

Ублюдки. Ублюдки чертовы.

Когда вы передохнете, Министерские псы.

Он смеялся, чувствуя себя окончательно съехавшим с катушек. А потом успокоился и лежал, провалившись взглядом в полог, пока мозг не отключился, сморенный беспокойным сном.

***

Дождь бьёт по спине и лицу.

Ветер рвёт волосы, а древко метлы такое скользкое, что приходится сжимать его изо всех сил.

Мётлы, осёдланные хозяевами, зависли в воздухе. Чон следил, как мадам Трюк вышагивает к центру поля, условную воронку над которым уже составляли игроки. Стена дождя делала мокрыми формы всех - и зелёных, и красно-золотых.

Ящик с мячами уже внизу.

Дело за малым - дождаться свистка и уделать грёбаный Гриффиндор.

Трибуны слизеринцев разрываются громче всех, вопя кричалки и отдельные имена. Чон скосил взгляд на Хёну. Тот усмехался, оглядывая свою команду. Махнул кому-то с трибун рукой, услыхав свое имя в веренице других имён. Вот уж кто самолюбивый идиот, так это он, со своим извечным рвением наступить на глотку и вырвать зубами победу у красно-золотых, при этом лишь раздавая указания. Каждый раз, каждый грёбаный раз - эта уверенность, это заигрывание с трибунами. И сколько побед у них в копилке?

Херов ноль.

Давно пора было заменить капитана команды на кого-то более толкового.

Сон будто почувствовал взгляд. Повернул голову и выставил большой палец вверх, подбадривая.

Безмозглый идиот.

Хёну разулыбался, и Чонгук фыркнул.

Да, я знаю, что ты со мной согласен, - подумал с мрачным удовольствием, но в ответ лишь кивнул, отводя глаза, смаргивая дождевые капли и опуская на лицо очки, выданные каждому, чтобы можно было разглядеть хоть что-то сквозь сплошные струи дождя.

Замочки ящика клацнули, и бладжеры взмыли в воздух, разлетаясь в разные стороны, что заставило нескольких гриффиндорцев прижаться плотнее к мётлам. Это было почти забавно.

Храбрецы, да.

Львы?

Гриффиндорские киски.

- Чон, ты поклонником, что ли, обзавелся? - насмешливый голос справа. Чонгук медленно повернулся туда, куда указывал усмехающийся Ли и вцепился глазами в Кима.

Тот, оказывается, гипнотизировал Чона взглядом, сжимая челюсть, и, судя по всему, уже давно. Чонгук приподнял брови в немой насмешке. Тот лишь крепче сжал губы. Кажется, вот-вот зарядит молнией из очков. Или взгляд заставит слизеринца замертво рухнуть с метлы.

Да ладно, Ким? Ты ли это? Что за мошка тебя сегодня укусила?

Золотая капля снитча мелькнула где-то за спиной шрамированного, но тут же исчезла. Цепкие глаза Чона моментально нашли её снова, чуть правее от трибун Когтеврана.

Руки зачесались. Он снова уставился на Кима.

Держись, сука.

Этот матч будет моим.

Квофл был уже в руках мадам Трюк. Чонгук заметил, как прижались к мётлам слизеринские охотники и загонщики. Ли тоже напрягся, начав насвистывать какую-то мелодию, но готовый в любой момент сорваться с места и ринуться к кольцам. Он пять тренировок подряд отрабатывал защиту правого кольца, которое вечно оставалось открытым, и теперь скрывал за показной веселостью своё волнение. Всё получится.

Всё получится.

Чон сжал зубы, усмехаясь от предвкушения, чувствуя нервную дрожь, бегущую по спине.

Что отлично отвлекает от мыслей - так это квиддич. Всегда, без исключений. Стоит сесть на метлу и почувствовать под собой воздух, разделяющий с землёй, как голова моментально становится пустой.

Свисток прозвучал так, словно был командой к запуску хаотичного механизма. Будто адреналин, пущенный по венам.

Мётлы сорвались с мест.

Чон полетел вперёд - нужно было вырваться из толкучки, которую моментально устроили игроки в борьбе за мяч и самое удобное место на поле, сливаясь в красно-зеленый фарш.

Квофл мелькнул прямо перед лицом, тут же схваченный ловкими руками Има. Пригнувшись и скользнув между двух едва не столкнувшихся гриффиндорцев, Чонгук рванул вверх, краем уха слыша отрывистый крик Хёну, но не обращая на него особого внимания.

Вверх.

Отсюда открывался отличный обзор на поле. Найти херов снитч.

На глаза попался Мин, рванувший к бладжеру, что уже целил в Ли, но внезапно сменил свой курс, направляясь прямо в сторону Чона.

Чёрт, он не успеет прикрыть.

Быстрый пируэт, когда кожаный бок скользнул в опасной близости от плеча, но, всё же, немного правее, останавливаясь, совершая полукруг, вновь набирая скорость и разгон для повторной атаки

Взгляд метнулся к Мину, который был на уровень ниже и тоже заметил смену цели мяча.

- Биту!

Юнги бросил биту по воздуху, и рука Чона сомкнулась на скользкой ручке как раз тогда, когда тугая сфера, гудя, приближалась к слизеринцу.

Удар, почти вслепую.

Бладжер унёсся в трибуны, свернув практически в нескольких метрах перед взвизгнувшей публикой.

Бита снова перекочевала к Мину, и тот коротко кивнул, устремляясь к северной стороне поля. Чон выдохнул, сплюнув дождевую воду. Взгляд начал лихорадочно обшаривать воздух, когда голос Ким Минсока громыхнул по барабанным перепонкам, перекрикивая Хёну и шум летящей с небес воды:

- Десять очков Гриффиндору, первый мяч в кольце! Молодец, Ю Чонён!

Трибуны гриффиндорцев заревели, и Чонгук поморщился, бросив быстрый взгляд на Ли, который чертыхался, кружа вокруг правого кольца.

Херова дура, Ю Чонён, лучше тебе не попадаться мне после отбоя.

Выебу и не замечу.

Снитч промчался прямо перед носом, и от неожиданности Чон едва не выпустил скользкую метлу. Прежде, чем он осознал, что делает, тело уже рванулось за золотой крохой, от быстрых взмахов прозрачных крыльев которой отбивались дождевые капли.

Вверх. Вниз. Правее, снова вверх.

Глаза впились в блестящие железные бока мячика, который то ускорялся, то резко менял направление полета, словно дразня, но Чонгук, уперевшись ногами в железную колодку, прижимался грудью к метле, чувствуя только колотящую в лицо воду и рвано дыша через стиснутые зубы.

Чон молнией промчал мимо трибун Когтевранцев, едва не задевая их возбужденные лица, ахающих от того, что Чонгук залил их новой порцией капель, что разбивались о поджарое тело. Снитч летел вперёд, слегка метаясь из стороны в сторону, заставляя слизеринца повторять его движения, сбивая послушную метлу с курса.

Прямо. Прямо.

Поворот.

Чёрт его дери, куда ты летишь!

Насмешливо сверкнув боком, мячик взмыл вверх, и Чонгук потерял несколько секунд, останавливаясь. Его слегка понесло, и, разворачивая метлу, руки соскользнули с древка. На секунду показалось, что он сейчас сорвется вниз, но пальцы вернулись на место, сжимаясь так, что затрещали перчатки.

Снитч исчез.

Блять.

- И-и-и... Десять очков для команды Слизерина зарабатывает Им Чангюн!

- Есть... - шепнул Чон, почти не раскрывая рта, и вопли с трибун Слизерина, которые находились как раз по правую руку, практически перекрыли голос Ким Минсока, бальзамом ложась на душу.

Ободрённый, Чонгук рванул вверх, выискивая необходимый для полной победы шарик, и нашёл его - прямо возле зелёного и насквозь мокрого флага, трепещущего над слизеринской трибуной.

Все, Гриффиндор.

Ты в полной жо...

В тот же момент Чона подсёк красно-золотой, вырвавшись вперёд, с силой пройдясь боком по его бедру. Кима было легко узнать.

Ну уж нет.

Место, сучёнок.

Метла понеслась вперёд, а ветер с силой отбросил мокрые мешающие волосы со лба. Очки почти не спасали от дождя, и Чонгук рывком снял их, швыряя на землю, щурясь, не отрывая взгляда от спины Кима, которая приближалась с уверенной быстротой.

Рывок, еще. Толчок. Обгон.

Забалт!

Херов очкастый чёрт.

Чонгук раздраженно выдохнул, когда метлу ощутимо повело назад, и пришлось уравняться с гриффиндорцем. Мастерски исполнено - никто не заметил нарушения.

- Грязные приёмчики, Ким? - рявкнул сквозь бьющий в лицо ветер. - Думаешь, тебя это спасёт?

- Даже не думай, Чон!

Бок о бок.

Пересечённые на снитче взгляды.

Мячик висит в воздухе, не шевелясь, лишь порываясь - то влево, то вправо. Дразня, играя.
Вот она, победа. Прямо перед ними. И либо один, либо второй.

Чонгук стиснул зубы, совершая рывок вперед, и снитч наконец-то ожил, камнем устремившись вниз и вбок.

Две молнии прямо за ним - зелёная и красная. Не отставая друг от друга. Вперёд, вперёд, шарик несётся вниз, выравнивается, прямо, прямо. Снова трибуны, свист - но громче свистит ветер в ушах, да пыхтит сбоку гриффиндорец.

Золотую каплю повело вправо.

Чёрт, нет. Нет.

Ким вытянул руку, и Чон мог поклясться, что услышал, как скрипят его зубы от натуги.

Не сегодня, урод.

Чонгук резко вывернул метлу, так, что тело гриффиндорца столкнулось с его собственным, уходя в кювет. Чертыхания Кима уже были чем-то отдалённым, заглушённым и совершенно неважным, потому что снитч снова завис на месте - на этот раз прямо перед трибуной гриффиндорцев, куда не преминул направиться Чон, прижавшись к древку.

Мозг работал лихорадочно - почти механически.

Набатом ревел внутренний голос - быстрее. Быстрее.

Он вытянул руку, сжимая челюсти и щурясь от бьющих в глаза капель. Сердце стучало, как заведённый мотор.

Совсем немного, и снитч будет у него в руках. Один-два рывка. Метла брала разгон, готовая свернуть в любом направлении, последовав за шариком.

Чонгук раскрыл ладонь.

Ещё.

Ещё немного... Прохладное трепещащее крылышко мазнуло по перчатке, и...

Бок обожгло с такой силой, что в голове повис звон.

Удар бладжера пришелся прямо по рёбрам, и дыхание на мгновение закупорилось глубоко в груди. Тело безвольно сместилось едва не сорвавшись вниз, метлу закрутило, а рука соскользнула, сомкнувшись в воздухе и поймав вместо древка - разве что пару дождевых капель.

Чона несло вбок, и он ничего не мог сделать с этим.

Оглушённый, потерявший управление, хрипящий открытым ртом, он пытался хотя бы один раз вдохнуть, чувствуя лишь, как разрастается жар в боку и как тяжело поднимается грудь.

Когда он сумел разлепить глаза, понял, что его несёт прямо в трибуну Гриффиндора, где, вскочившие на ноги студенты с открытыми ртами наблюдали за ним. Кажется, весь стадион вцепился в него глазами, когда он наконец-то смог сделать вдох и словить метлу свободной ладонью, что удерживал до этого лишь бёдрами, дёргая на себя, всё ещё задыхаясь, пытаясь проглотить стучавшее в глотке сердце, а потом почувствовал удар и услышал дружный девичий визг, ощутимо прикладываясь плечом о скамью болельщиков, безостановочно кашляя и заставляя себя дышать.

Глаза слезились, а голова шла кругом, но он по-прежнему был на метле, хоть и снёс собой несколько лавок на трибуне.

На секунду показалось, что совсем рядом мелькнуло лицо грязнокровки - в хороводе других лиц, измазанных в желтую и красную краску. Огромные, распахнутые глаза, полные ужаса. Тёмные, как никогда. Но потом оно исчезло.

Метла вывела его обратно на поле, зависая в нескольких метрах от места крушения.

Чон тяжело дышал, согнувшись пополам, повернув голову и замечая, что отсек с болельщиками сбежался на одну сторону трибуны, а вторая часть пустовала - лишь пару валяющихся на боку деревянных сидений.

Слизеринец начал приходить в себя - и лишь тогда заметил, что стадион погружен в почти оглушающую тишину. Лишь шёпот голосов отовсюду. Неужели Ким поймал снитч?

Почему тогда гриффиндорцы молчат?

Взгляд скользнул по разукрашенным ненавистным лицам и остановился на одном, совершенно бледном, тонком. Ким, который, оперевшись руками о балкон и уставившись на него распахнутыми глазами, был перепуган до полусмерти. Чон подумал, что, наверное, он умер, раз он так бледен.

Или умер Ким, что куда вероятнее объяснило бы этот его страх, размозжив свои незавидные телеса по траве поля.

Что за херовы мысли лезут в голову? Что происходит?

Затылком, вроде бы, не ударялся.

Плечо саднило, бок полыхал, а ладонь распирало от чего-то прохладного и...

Твою мать...

- Чон Чонгук поймал снитч, - голос Минсока разорвал тишину. Немного неуверенный, почти недоверчивый. - Сто пятьдесят очков Слизерину, и это победа, друзья! - произнес он уже громче, с присущим ведущему торжеством, но вопли с трибун накрыли стадион, перекрывая последние слова Кима.

Чон, не отрывал глаз от Кима, который тоже смотрел прямо на него из толпы поражённых и недовольно ропщущих гриффиндорцев, что косились на него то ли с осторожностью, то ли с неприязнью, то ли с ужасом.

Его взгляд успокаивался, страх отступал, и на какой-то миг Чонгуку показалось, что это был действительно страх за него.

Сумасшедший миг.

Этого не могло быть. Ему плевать. У него "мы с Джуном".

Почему же глаза юноши будто впитывали Чона в себя? Смотрели, останавливаясь то на губах, то на скулах. Чонгук провел рукой по лицу, и, опустив взгляд, заметил потеки крови, расплывающиеся под дождем на перчатке. Да, видок у него, наверное, тот еще. Ухмыльнувшись, вернулся к лицу грязнокровки, но в следующий момент на него налетел Хёну, едва не сбивая с метлы.

- Да! Да, мы сделали их!

Ручищи, хлопающие по плечам. Это вызывало дискомфорт, но слизеринец не морщился.

Ли, Мин, Чон. Где-то маячил Им.

Мокрые, радостные лица. И до Чона начало доходить - что-то помимо взгляда грязнокровки. Странного и обезоруживающего. Который мешал вдохнуть куда сильнее, чем удар бладжера поддых.

Они победили.

Они победили Гриффиндор.

Чонгук медленно разжал кулак, уставившись на крошечный золотой шарик, лениво расправляющий смятые крылышки у него на ладони.

- Твою мать, - пораженно выдохнул Чон, не отрывая глаз от снитча в руке. А затем поднял голову и уставился на довольного, сверх всякой меры Хёну. - Я, блять, поймал его, - со сдавленным смешком, почти не веря в это сам, Чонгук подкинул на ладони золотой шарик, - да ну на хер, я поймал его!

Трибуны орали, как ненормальные. Все, кроме красно-золотой, естественно.

Чон обвел взглядом поле с обнимающимися слизеринцами, бушующих болельщиков и понял, что этого он ждал с того самого мига, как оседлал свою первую метлу. Победы.

Он победил.

И от осознания губы растянулись в воскресшей на какой-то миг поистине самодовольной улыбке. В груди задрожало. Почти так... почти так же, как тогда.

До.

До смерти отца.

На миг в Чонгуке проснулся тот ребенок, которым он был до наступившего лета. И этот ребенок с широченной улыбкой вскинул руку со снитчем над головой, запрокидывая лицо и наплевав на то, что во рту полно дождевой воды и собственной крови от разбитой губы, а бок пульсирует, мешая полноценно дышать.

Он - Чон Чонгук.

И он победил.