Блэк

Сломанная палочка лежала на бархатной подушке в самом центре гостиной Слизерина, как молчаливый укор и символ нанесённого оскорбления. Новость о произошедшем разнеслась по школе со скоростью лесного пожара. Но реакция была иной, чем ожидали Уизли и Грейнджер. Вместо насмешек или жалости в адрес Хэдрига, в Слизерине воцарилась ледяная, сплочённая ярость. Оскорбление одному из ключевых наследников было оскорблением всему дому.

На следующее утро, когда Хэдриг в сопровождении Драко, Панси и Блеза вошёл в Большой зал, гул голосов стих. Он шёл, держась прямо, его длинные чёрные волосы были завязаны в безупречно низкий хвост, а на лице не было и тени смятения. На его месте у стола Слизерина лежала не простая запасная палочка, а изящный футляр из чёрного дерева. Внутри, на тёмно-сером бархате, лежала палочка из тёмного, почти чёрного дерева, с причудливой резьбой, напоминающей спирали ДНК или витки древних символов. Рядом лежала записка: «Временная мера. Настоящую найдёшь сам. – С.О.»

Но это было лишь началом.

На уроке истории магии, который вёл профессор Бинс, Рон Уизли, всё ещё хвастаясь своим «подвигом», попытался прошептать что-то насчёт «сломанных игрушек». Хэдриг даже не повернул головы. Он просто посмотрел на свечу, горевшую на кафедре профессора Бинса. Пламя свечи взметнулось вверх на три фута, вытянулось в тонкую, раскалённую докрасна иглу и, с резким свистом, пронзила воздух, опалив рукав мантии Рона. Тот взвыл от неожиданности и боли. В классе повисла оглушительная тишина. Бинс, не прерывая монотонного чтения о Гоблинских восстаниях, просто поднял бровь.

«Мистер Уизли, – пробормотал он, – контроль над своими пиротехническими эффектами, пожалуйста.»

Это была демонстрация силы, настолько тонкая и точная, что даже Гермиона побледнела, осознав пропасть между её заученными заклинаниями и той raw силой, которой владел Блэк.

Однако настоящий шторм разразился позже. Драко Малфой, чья ярость из-за нападки на его новообретённого кузена кипела под спудом ледяной вежливости, придумал месть, достойную эпической саги. Используя свои связи и невероятное богатство семьи, он нанял не кого-нибудь, а целый легион домашних эльфов Хогвартса – не только Добби, но и всех остальных, находящихся в тени. Его приказ был прост и изощрен: сделать так, чтобы жизнь Рона Уизли и Гермионы Грейнджер превратилась в череду абсурдных, унизительных и магически безупречных неудач.

На следующее утро Рон спустился на завтрак в своих лучших, хоть и поношенных, мантиях. Но как только он сделал шаг к столу Гриффиндора, швы на его одежде бесшумно разошлись, и мантии превратились в лохмотья, упав к его ногам, оставив его в одном нижнем белье посне Большого зала. Хохот был оглушительным.

Гермиона, вскочив, попыталась прочесть заклинание починки, но её палочка внезапно выбросила фонтан розовых искр, из которых сложилась надпись: «Зубная Зубрила пытается думать». Её свиток с домашним заданием по трансфигурации, над которым она корпела всю ночь, внезапно взмыл в воздух и превратился в стаю канареек, которые с щебетом разлетелись по Залу, заляпав помётом голову профессора Снегга, что привело к моментальному лишению Гриффиндора пятидесяти очков.

Инциденты продолжались. Книги Гермионы на уроках сами собой переворачивали страницы на главы с заведомо неверной информацией. Её чернильница взрывалась, заливая её лицо и руки синими чернилами, которые не поддавались никаким заклинаниям в течение целого дня. Рону же еда на тарелке превращалась в живых слизней, его перо на уроках исписывало пергамент неприличными словами на древнем языке, которые он, естественно, не понимал, но за которые получал строгие выговоры.

Это была не просто детская вредность. Это была тотальная, магическая диверсия, демонстрирующая не только богатство и влияние Малфоя, но и его стратегический ум. Он атаковал их в самых больных местах: тщеславие Гермионы и её репутацию отличницы, и без того шаткое социальное положение Рона.

Альбус Дамблдор пытался вмешаться. Он вызывал Малфоя для разговора, но Драко, безупречно вежливый, лишь пожимал плечами: «Я не знаю, о чём вы, профессор. Возможно, у них просто чёрная полоса. Магия – штука загадочная.»

Он вызывал Хэдрига, пытаясь обвинить его в использовании тёмных искусств. Хэдриг смотрел на него своими бездонными зелёными глазами.

«Профессор, вы сами публично заявили, что я опасен и унаследовал склонность к тёмному. Теперь, когда происходит нечто, что вы не можете объяснить или контролировать, вы автоматически вините меня? – его голос был холоден, как сталь. – Похоже, вы видите то, что хотите видеть. Как и в случае с моим отцом.»

Дамблдор был повержен его же собственным оружием – предубеждением.

Кульминацией стал вечер, когда призраки Хогвартса, под влиянием щедрых «пожертвований» от семьи Малфой на реставрацию их портретов, устроили настоящую серенаду под окнами спален Гриффиндора. Толстый Монах, Рыцарь и даже Почти Безголовый Ник выли на лунном свете гимны о «зависти, пожирающей сердца» и «глупости, ведущей к погибели». Сэр Патрик деликатно прочитал сонет о важности чистоты крови, что заставило Гермиону разрыдаться от бессильной ярости.

В тот вечер, стоя у окна в общей гостиной Слизерина и наблюдая за этим хаосом, Хэдриг почувствовал руку Драко на своём плече.

«Никто не трогает мою семью, – тихо сказал Драко, его серые глаза отражали лунный свет. – Никто. Это был лишь первый урок.»

Хэдриг кивнул. Он смотрел на горящие окна Гриффиндора, за которыми метались его бывшие друзья, и чувствовал не злорадство, а холодное удовлетворение. Это была не месть. Это была демонстрация силы. Эпическое, тотальное унижение, показывающее всему Хогвартсу, что Блэки и Малфои не просто семьи. Они – институция. И горе тем, кто осмелится встать у них на пути.

Его новая палочка лежала в кармане, тёплая и живая. Он чувствовал, как сила его крови пробуждается, и понимал – это только начало. Настоящая битва, битва за наследие, за власть и за правду о его прошлой жизни, была ещё впереди. И он был готов к ней, как никогда.