о льде и слезах.
Мне никогда не забыть холод ее рук. Порой это пугало, а по коже пробегались мурашки, когда я брал ее действительно ледяные руки в свои, пытаясь согреть.
Но ее это нисколько не тревожило. Казалось, Рин привыкла к этому, а теперь воспринимала комментарии по поводу этого с улыбкой. Да, не я один говорил об этом: многие наши друзья замечали это, а кто-то даже в шутку назвал ее ледышкой.
— Ледышка, — прошептала Ри-Ри поздней ночью, думая, что я сплю. Я слышал ее всхлипы и понял, что она плакала. И я не посмел продолжить дальше спать, зная, что в данный момент по ее щекам текут слезы. Я бы не простил себе этого, поэтому и повернулся к ней лицом.
Она вздрогнула, ведь явно не ожидала того, что я не сплю. Ри-Ри начала судорожно вытирать слезы с лица, еще больше размазывая их, но я вдруг перехватил ее руки, заставляя посмотреть мне в лицо.
Единственным источником света была яркая полная луна, что заглядывало в наше окно, будто напрашиваясь в гости. И слезы на щеках Рин блестели под ее светом. Это было так красиво, но в то же время грустно. Для Ри-Ри, которая воспринимала все близко к сердцу. Для меня, готового утешать ее хоть вечность.
— Ри, что случилось? — наконец спросил я ее. Молчание выглядело как вечность, мне всегда так казалось. Наверно, поэтому-то я и не любил его, хотя иногда, признаюсь, было так приятно помолчать рядом с ней. Но только не тогда, когда она плакала. Тогда тишина была непозволительной, да и к тому же напрягающей. Ужасной.
— Ничего, — она просто покачала головой, опуская ее. Рин стыдилась своих слез, не желала показывать их мне, человеку, который хотел видеть. Не потому, что я был каким-то садистом и мне нравилось смотреть на чьи-то слезы, вовсе нет. Просто я хотел дать ей понять, что при мне она может делать все что угодно — плакать, смеяться до слез, грустить, шутить. Все.
Я по-прежнему любил в ней все, в том числе и недостатки.
— Не ври мне, Рин, — без всякой обиды в голосе сказал я. — Я слышал, как ты сказала "ледышка". Это... так задело тебя?
Она молчала, все еще не поднимая голову. Прикусила губу. Отпустила. Потом снова прикусила. Я видел, что ее терзали сомнения, но Рин все же смогла перебороть себя и начала:
— Да, Гарри. Просто... это не выходит у меня из головы! Я что, действительно такая? Разве я ледышка? — ее щеки покраснели, так было всегда, когда она нервничала и начинала злиться. — Гарри, скажи мне! — выкрикнула девушка, и это так напугало меня.
Ри-Ри, моя Ри-Ри. Я должен был ее успокоить, но как, когда мои собственные руки дрожали, а сам я молчал, чувствуя, что бессилен. Как будто все то, что наполняло меня энергией, вдруг разом исчезло.
— Брось, Рин, — наконец сказал я. — Она совсем не то имела в виду. Ты не ледышка, просто твои руки... Это из-за них, вот и все. Пожалуйста, успокойся.
Я медленно отпустил ее руки, и те безвольно упали, словно птица, которую пристрелил охотник, и теперь она падает на землю, уже не в состоянии расправить крылья и полететь.
Рин не сказала ничего. Просто легла спиной ко мне, свернулась в клубочек и, кажется, заснула. По крайней мере пыталась сделать вид, но я, тоже лежа к ней спиной, знал, что она не спит.
Но меня тревожило то, что она промолчала. Не знаю, что хотел бы услышать от нее, но только не это. Хотя бы простое "хорошо" или "спасибо, Гарри", этого было бы почти достаточно для того, чтобы успокоить меня.
Наверно, Рин просто не хотела обманывать никого из нас, подумав, что лучше оставить это на завтра. Да, видимо, именно так.
И я заснул. Не со спокойной душой, но заснул, боясь снова услышать ее плач.
Сейчас я впервые заметил, что в таких ситуациях — трудных, обессиливающих — я не смел назвать ее Ри-Ри, потому что это была не она.
Это была Рин. Та девушка с ледяными руками и холодными синими волосами, которая любила что-то скрывать от меня.