17 глава
Приглашение пришло на пергаменте такой плотности, что он больше напоминал тонкую пластину золота. Министр магии Корнелиус Фадж устраивал «Бал Летнего Солнцестояния» — грандиозное торжество в честь подписания нового Пакта о Магическом Сотрудничестве. Но все знали истинную причину: это был повод для элиты засвидетельствовать почтение человеку, который фактически держал Министерство в своих руках, оставаясь в тени.
Том отнесся к подготовке с поистине королевским размахом.
*
В вечер бала Том Риддл выглядел воплощением древнего аристократизма. Магия позволила ему сохранить облик мужчины тридцати лет — возраст идеального сочетания силы и мудрости. На нем был строгий черный костюм-тройка из матовой драконьей кожи, подбитый темно-серебристым шелком. Приталенный пиджак подчеркивал широкие плечи и статную фигуру. Его темные волосы были уложены назад, открывая высокий лоб и острые, хищные черты лица. В его карих глазах при определенном освещении вспыхивал алый блеск, а на груди сияла единственная деталь — брошь с крупным изумрудом в виде змеи.
Гарри выглядел как его маленькая копия, но в более мягких тонах. На нем была та самая изумрудная мантия, которую они выбирали в Косой аллее. Жилет из черного бархата, белоснежная рубашка с накрахмаленным воротником и фамильная печатка на цепочке под шеей. Его вечно непослушные волосы были аккуратно усмирены заклинанием, а очки заменены на более изящную оправу. Мальчик выглядел как истинный наследник великого дома.
*
Когда они вошли в Большой зал Министерства, музыка на мгновение стихла. Сотни людей расступились, создавая живой коридор.
— Мистер Риддл! — Фадж подбежал к ним, вытирая пот со лба шелковым платком. — Какая честь! А это, полагаю, юный мистер Поттер? Чудесно, просто чудесно!
Том лишь слегка склонил голову, его лицо выражало вежливое пренебрежение.
— Министр. Праздник организован с... излишним блеском, не находите?
Гарри чувствовал, как сотни взглядов впиваются в него. Одни смотрели с любопытством, другие — с явным страхом. Он крепче сжал руку Тома, и тот ответил коротким, поддерживающим давлением ладони.
Банкет был роскошным, но Гарри быстро утомили бесконечные поклоны взрослых. Однако всё изменилось, когда один из высокопоставленных чиновников Министерства, изрядно выпив лишнего, решил проявить «смелость».
— Скажите, Риддл, — громко произнес он, перекрывая гул голосов. — Не слишком ли много внимания вы уделяете этому... сироте? Мальчишка, конечно, знаменит, но разве не лучше было бы отправить его в достойный интернат, чем таскать за собой на светские рауты?
Зал мгновенно затих. Нарцисса Малфой прикрыла рот веером, а Люциус заметно побледнел. Гарри почувствовал, как воздух вокруг Тома внезапно стал холодным и густым, словно перед грозой.
Том медленно повернулся к чиновнику. Его улыбка была вежливой, но глаза оставались мертвыми.
— Мистер Лоуренс, — тихо произнес он, и этот шепот услышали все. — Ваше мнение о моем воспитании было бы ценным... если бы ваше мнение в принципе кого-то интересовало.
Том сделал шаг вперед, и вокруг Лоуренса магическое давление стало таким невыносимым, что тот невольно попятился, споткнулся и позорно рухнул прямо в чашу с пуншем.
— Ох, какая неловкость, — равнодушно добавил Том, не глядя на барахтающегося мужчину. — Министр, проследите, чтобы мистеру Лоуренсу помогли покинуть зал. Ему явно... не по себе.
Гарри не сдержал короткого смешка. Том посмотрел на него и подмигнул — это был тот самый «их» секретный жест.
Оставшаяся часть банкета прошла под знаком абсолютного поклонения. Том вел Гарри через толпу, как принца. Он представлял его только тем, кто был достоин, и пресекал любые попытки фамильярности.
Когда они вышли на балкон, чтобы подышать ночным воздухом, Гарри посмотрел на сияющий огнями Лондон.
— Том, а почему они все тебя так боятся? Даже министр.
Том подошел сзади и положил руки на плечи мальчика, прижимая его к себе.
— Люди боятся того, чего не могут понять или подчинить, Гарри. В этом зале много золота и власти, но мало настоящей силы.
— Ты защитил меня перед тем человеком... Спасибо.
— Тебе не нужно благодарить меня за это, — голос Тома стал низким. — Ты — часть меня. Оскорбить тебя — значит бросить вызов мне. А этого я не прощаю.
В тот вечер Гарри понял одну важную вещь: в этом мире ослепительного блеска и лживых улыбок единственной незыблемой истиной был этот высокий человек в черном, который готов был низвергнуть любого в чашу с пуншем (или в бездну), лишь бы его мальчик чувствовал себя в безопасности.
Они вернулись в Мэнор далеко за полночь, и Гарри заснул в карете, положив голову на плечо Тома. Тот смотрел на спящего ребенка, и в его глазах больше не было льда — только собственническая, пугающая, но бесконечная нежность. Это был его бал. Его мир. И его Гарри.