9 глава
Полная тишина спальни казалась хрупкой, словно покрытая тонкой коркой льда. Гарри запер дверь и забился в угол кровати, кутаясь в одеяло так, будто ткань могла защитить его от увиденного. Слезы жгли глаза, сердце сжималось от предательства и обиды — он не ожидал, что тот, кто называл себя его опекуном, способен на такое.
Шаги по коридору были тяжелыми и неторопливыми. Том подошёл к дверям без прежней величавой уверенности; его пальцы дрожали, когда он постучал. Тишина в ответ — это только усилило его сердцебиение. Он тихо прошептал: «Гарри?» и, не дождавшись ответа, с помощью палочки отпер замок. В комнате горел мягкий свет — маленький комочек на кровати, вжимавшийся в подушки.
Том осторожно сел на край кровати и аккуратно, почти робко распутал мальчика из одеяла. Гарри инстинктивно вздрогнул и подался в сторону. Том провел ладонью по волосам, пытаясь унять бурю эмоций, но прикосновение встретило сопротивление.
«Не трогай меня», — выплюнул Гарри, вырываясь из рук. Его голос дрожал, но звучал испепеляюще.
Том замер. В его глазах мелькнуло смятение, после которого на лице заиграл привычный холодный контроль, едва заметно текущий в интонации. Но в этот раз он не стал подавлять всё внутри мгновенно — губы его подрагивали, руки еле сдерживали дрожь.
— Гарри... — начал он, тихо, словно опасаясь, что любое громкое слово снова разрушит хрупкое присутствие ребёнка. — Я... прости.
Мальчик отступил, сжимая подбородок в кулаке.
— Прости? — слова рвались наружу едким шквалом. — Ты называешь это оправданием? Ты видел, как он кричал! Ты был монстром, Том. Как ты мог? Я думал, ты — другой. Я думал, ты защищаешь меня.
Том опустил голову на мгновение, и в комнате послышались редкие удары его сердца. Он не мог — или не хотел — создать вид настоящей кающейся скорби, но сейчас, перед Гарри, что-то в нём ломалось по-другому: не от раскаяния, а от потери контроля. Голос сорвался, стал тонким и неуверенным.
— Я потерял контроль, — признал он, едва слышно. — Это было... слишком много. Они подвели меня. Они — были не там, где должны. Я не хотел, чтобы ты видел... — он закашлялся, и ему пришлось сделать глубокий вздох, чтобы продолжить. — Я не позволю, чтобы кто-то повредил тебе. Не позже, не никогда.
Гарри смотрел на него свысока, в глазах вспыхивала смесь страха и обиды.
— Ты просто говорил, что защищаешь меня. А потом... — мальчик не договорил. Слёзы заблестели вновь. — Ты сделал это. Ты не был просто строгим, ты был жестоким.
Том сжал кулаки, затем распустил ладони в жесте, который можно было бы принять за капитуляцию. Он наклонился к мальчику ближе, голос стал низким и почти умоляющим.
— Прости меня, Гарри. Прости. Я понимаю, что ты напуган. Скажи, чего ты хочешь, и я сделаю. Что угодно. Я... я не позволю, чтобы этот страх жил в тебе из-за меня.
Его слова летели быстро, как сдача позиций на поле битвы. Он предлагал всё — обещания, подарки, безусловную защиту — простой, смертельно опасный для себя инструмент. В его голосе слышалась не столько вина, сколько страх потерять то, что для него дороже власти: мальчика, который был его «солнцем».
Гарри прикусил губу, оценивая. В его сердце боролись обида и привязанность: он действительно доверял тому, кто учил его жизни, кто делал все на свете ради его, кто укрывал от холода и одиночества. Наконец он выдохнул, и голос стал тихим, но решительным.
— Ладно, — сказал он и, несмотря на боль, позволил себе слабую улыбку. — Но больше никогда так не делай. Обещай. Не для себя. Для меня.
Том кивнул, настолько резко, что грудь его дрогнула. Он взял ребёнка за плечи, сжато и непривычно мягко, и провёл ладонью по его волосам. На лице взрослого мелькнуло то, что можно было принять за раскаяние. Он шепнул обещание — столько всевозможных клятв, сколько было у него под рукой, — и Гарри, уставший, уязвлённый, поверил.
Они сидели так долго, пока дыхание мальчика не выровнялось и он не уснул, обнявшись маленьким преданным телом. Том держал его, гладил по голове и ловил на губах вкус детей — запах пижамы, дыхание, тёплые щёки. В ту минуту он выглядел настоящим опекуном.
Но когда Гарри заснул, в Томе проснулась та часть, которая знала, как использовать обещания, как строить сцену, как превращать мягкость в кукольный спектакль. Его руки перестали дрожать; губы сжались в тонкую линию. Внутренний счётчик включился: доверие восстановлено, контроль удержан. Нет покаяния, которое могло бы пошатнуть решимость. Быть добрым — выгодно, если это делает любимого ближе. Быть жестоким — иногда необходимо, если мир требует страха.
Он осторожно поднял голову, посмотрел на мальчика в свете ночника и поцеловал его лоб. Поцелуй был тихим, но лишён искреннего раскаяния, если смотреть глубже. Том ушёл из комнаты так же бесшумно, как и пришёл, и, закрыв дверь, вновь надел маску — ту, которая нужна миру и тем, кто стоял перед ним. В коридоре его шаги стали уверенными; внутри же он уже планировал, как сохранить то, что только что приобрёл обратно: любовь ребёнка и власть над собственным королевством теней.
_______________________________________________________
Ура, я это дописала. Наверно после 11 лет у них отношения станут не очень по моим планам