5 глава
Дни их жизни стали странным, но устойчивым сочетанием занятий: руны, зельеварение, Зоти и заклинания теории — всё, чему Том считал нужным учить ребёнка. Гарри постигал руны и зелья с удивительным усердием, больше по принципу "если так сказал Том — значит так и надо", чем из любознательности, но в уроках всегда была искра радости. Часто, когда они работали над новым зельем или штудировали древнюю руну, Том ловил себя на том, что запоминает не столько формулу, сколько тихий звук смеха Гарри, тембр его голоса, манеру потрогать края страницы. Он объяснял себе это привязанностью, объяснял как привычку к заботе. Но время от времени в груди появлялось нечто более тягостное — тонкая зависимость от присутствия, от возможности владеть моментом, на который могли вписаться только они двое.
По той же самой риторике, по которой он пытался воспитывать и формировать будущее, Том водил Гарри на собрания своих людей. Он говорил, что показывать ребёнку место, которое он займет в мире — важно; что детям нужно знать структуру, порядок и силу. Но истинная причина была проще и мельче: он хотел, чтобы Гарри был рядом. Он хотел, чтобы мальчик видел его среди своих, слушал их голоса, видел, как люди отдают ему честь. Том был аккуратен: на собрания брали редко и только при условии, что Гарри будет сидеть тихо рядом, и Люциус иногда сопровождал их, заботясь, чтобы всё выглядело прилично.
Приготовления к дню рождения Тома — новогодней ночи — тянулись : Гарри взялся за дело серьёзно. Он ходил по магическому рынку, тщательно выбирая подарок; его маленькие пальцы перебирали коробочки, ткани, бисер. Люциус, вежливый и со своими мотивами, сопровождал мальчика, подстраховывая и одобрительно кивая, когда тот показывал товар. Том терпел, уступая — он даже позволил Гарри идти в Косой переулок без себя, только после долгих уговоров. Это была уступка по расписанью, но уступка, которую Том сделал ради удовольствия видеть, как мальчик сам выбирает.
Вечером, когда дом наполнился мягким светом, на столе для них двоих стояло множество блюд, подготовленных аккуратно и без суеты. Том предпочитал мясной стейк — он ел его без спешки, изяществом, как будто поварённый нож мог стать продолжением его руки. Гарри довольствовался тыквенным пирогом и ел его большим аппетитом, не скрывая удовольствия. Они ели молча, но в молчании был порядок, почти домашняя гармония.
Когда часы начали бить двенадцать, и стрелки указали на то, что год окончился и другой только вступает, Том улыбнулся — холодной линией, но искренне. Он предложил:
— Не хочешь посмотреть, что под ёлкой?
Под ёлкой действительно лежало много подарков — подарки и от последователей, и от слуг, и те, что готовили специально. Гарри, улыбнувшись, подскочил к комоду, который Том редко открывал, и извлёк оттуда маленькую чёрную шкатулку. В руках ребёнка она казалась не больше коробочки для конфет.
— Том, у меня для тебя подарок, — и в голосе мальчика не было лукавства; в нём была простая, открытая гордость.
Том удивился — и в его глазах промелькнуло то, что было нечастым: искреннее удивление. Ему дарили подарки постоянно — это была часть ритуала власти — но подарок от Гарри был другим. Мальчик, стоя перед ним, растянул самую очаровательную улыбку и протянул шкатулку.
Том принял её осторожно, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Он привык держать эмоции под контролем; он был мастером покоя ивыдержки. Но сейчас стук сердца был громче привычного. Он открыл коробочку и увидел браслет: серебряная змея, её тело изящно вились, а в глазах блеснули два изумруда. Маленькая застёжка блеснула тускло — всё было слишком лично и слишком идеально.
— Тебе не понравилось? — Гарри, заметив паузу, испуганно прошептал.
— Гарри, нет, конечно, — Том улыбнулся, и это уже была почти человеческая улыбка. — Он идеален.
Он надел браслет на запястье не сразу: сначала прикоснулся, как будто проверял, действительно ли это вещь, действительно ли это момент. Затем, протянув руку, пригласил Гарри следовать за ним на террасу. Снаружи мир горел фейерверками: маги взрывали свет и цвет, Новый год и день рождения смешивались в мириадах вспышек. Они стояли рядом, плечи почти касались, и Том ощущал спокойствие, ровное, как вода. Он держал мальчика за руку не по принуждению, а просто потому, что хотел разделить.
Ночь была длинной и тёплой: в доме, несмотря на всю его мрачность, присутствовала праздничная мягкость.
Этой ночью каждый из них, кто был рядом, ощущал радость по-своему: Гарри — как лёгкое, детское блаженство; Том — как редкое, почти запретное пространство доверия.
Когда первые звёзды смолкли, Том на минуту прикоснулся рукой к голове спящего Гарри, и в этом жесте не было романтики, не было злобы — было тихое признание. Он пообещал сам себе: хранить эти моменты, беречь их и, если потребуется, отстаивать. Подарок в шкатулке стал символом не только дня, но и начала чего-то нового: не семьи, но союза — тёплого, сложного и чрезвычайно значимого для тех двоих.