8.Нирвана. Alen Seress
***
Салли Фишер любит комиксы и голос Курта Кобейна. Салли Фишер носит по-блядски обтягивающие тощие ноги и задницу красные джинсы, курит какие-то пидорские сигареты со сладко-вишневым запахом и красит ногти в черный. Салли Фишер носит чертов протез и у него нет одного глаза — стеклянный шарик в травмированной глазнице, кажется, выдает больше эмоций, чем здоровый. Салли Фишер словно всем своим видом кричит — побей меня, я жалкий.
Ларри Джонсон слушает тяжелый рок и у него есть свой байк — по слухам, украденный. Ларри Джонсон держит в страхе всю школу, включая учителей. Ларри Джонсон фигурой, как техасский фермер, да и мозгами, собственно, тоже. Ларри Джонсон ненавидит педиков и жалких.
Салли Фишер — это просто два в одном.
***
— Эй, ты, кусок говна! — вслед за оскорблением по спортивному полю разносится свист.
Рука Эшли застывает в волосах и Сал обреченно вздыхает, отсчитывая до пяти. А потом поднимает голову с колен подруги, принимая сидячее положение; незавершенная косичка распадается и пряди рассыпаются по плечам.
Ларри, скаля зубы, перемахивает через небольшое заграждение и поднимается вверх по трибунам, а за ним и вся шайка — Трэвис, ака сын священника, Пых-толстяк и... Нил. Салли почти физически ощущает, как напрягается под боком Тодд.
Джонсон выплевывает окурок прямо под ноги Салу и вальяжно сует руки в карманы потертых джинс, перекатывается с пятки на носок. Салли подмечает, как Эш окидывает друга детства полным презрения взглядом, но тот даже не обращает внимания — наклоняется, почти сталкиваясь своим носом с фарфоровым носом протеза и издевательски щурит глаза:
— Свалили отсюда по-быстрому, пока я добрый, – нос обдает запахом горького курева.
Тодд, словно тому большего и не нужно было, подхватывает со скамейки сумку и, любовно прижимая ее к груди, слетает с трибун. Эшли закатывает глаза, но тоже встает, начиная медленно собирать все их вещи, а Меган, видимо, пытается слиться с окружающим миром. И лишь Сал остается сидеть неподвижно, точно так же упрямо глядя в карие глаза.
— Ну же, Сал, пойдем, — цепкие пальчики Меган обхватывают его ладонь и тянут за собой, прочь с насиженного места. Сал послушно встает и идет за ней, предварительно окинув Джонсона еще одним холодным взглядом.
Эш догоняет их у самого забора. Закидывает сумку за спину, а свободную руку — на плечи Сала.
Вслед им доносится едкое:
— Зря стараешься, Кэмпбэлл! Он же педик.
Эш лопает огромный шар из жвачки и вскидывает в воздух руку, показывающую фак.
***
Сал как в замедленной съемке наблюдает, как его обед летит на пол. Он замирает, разглядывая непонятные серые разводы на полу, оставленные бутербродом — от такого зрелища желание есть пропадает.
— Чего застыл, уебище, — с вызывающей улыбкой на губах бросает ему Трэвис. В его руках иронично постукивают четки.
Сал вновь отсчитывает до пяти, прикрыв глаза и выравнивая дыхание. Когда же слепая ярость отступает, он поднимает голову, скучающим тоном бросая:
— Тебя папочка сосать научил, а глаза разувать — нет?
Удар Тревиса отражается жгучей болью в скуле и сопровождается противным хрустом то ли из-за дернувшейся в сторону головы, то ли из-за протеза — Сал подносит пальцы к подбородку, чувствуя под ними горячую кровь, что стекает от места удара.
***
Он сидит прямо в раковине, болтая ногами в воздухе и по-блядски пошло обхватывая губами фитиль приторно-сладкой сигареты. На весь туалет из наушников орет Нирвана, а все-таки целый протез издевательски приподнят, открывая лишь нездорово красные губы, пересеченные несколькими глубокими шрамами. Мерзкое зрелище, от которого волосы на затылке встают дыбом – края шрамов рваные, а их поверхность выпуклая, словно бы каждая борозда воспалена. Ларри подходит вплотную, разглядывая чужие губы и упираясь руками в раковину по обе стороны от бедер Салли.
— Совсем обнаглел, Салли-Кромсали?
Сал предусмотрительно натягивает протез обратно, потому что знает – удар у Джонсона куда тяжелее, чем у хлипкого Трэвиса.
***
В растрепанных, золотистых кудрях Тодда играют редкие лучи закатного солнца, просачивающиеся сквозь полуопущенные жалюзи – романтика, да и только.
Они сидят на полу перед телевизором, играя в приставку; сборище неудачников, гнобимые по разным причинам. Эти посиделки, словно минутная передышка от реальности – закрыться в своем мирке на четверых, в полутемной комнате.
Сал передает свой джойстик хохочущей над чем-то Меган, а сам уходит на кухню, наливая ледяной воды в стакан. И стоит поднести стакан к губам – протез уже как два часа валяется на тумбочке рядом с телевизором, – как из-под окон доносится рев мотоцикла. Салли поворачивает голову, выглядывая во двор.
Чертов Ларри Джонсон слезает с байка, а за ним — миниатюрная брюнетка с пышными бедрами. Оба явно пьяные вдрызг, возможно, даже накуренные – Ларри зажимает ее прямо во дворе, на глазах у всего дома. Прижимает к себе и грубо целует, закидывая наверняка мягкие бедра себе на талию. Салли с мазохистским удовлетворением наблюдает за тем, как бледные ладони задирают кожаную юбку и сжимают чертовы бедра.
Сал машинально скользит пальцами по своим — тощим и совершенно не женским и жмурится, выпивая всю воду парой глотков. От холода сводит зубы и почему-то грудь.
***
Салли Фишер влюблен в Ларри Джонсона до черных точек перед глазами.
Салли Фишер ненавидит Ларри Джонсона не меньше.
***
Они сталкиваются в коридоре спустя пару дней. Ларри зол и пьян. У него горит щека от удара раскрытой ладонью и все еще тесно в штанах, а у Салли майка с глубоким вырезом, открывающая хрупкие плечи и болезненно-тонкие ключицы.
Ларри рычит, впечатывая парня в стену. Корзина с бельем, конечно же, выпадает из рук, а от просунутого между бедер колена всю нижнюю часть тела скручивает болью. Сал цепляется за чужие руки, стараясь уйти от неприятных ощущений и во взгляде отражается панический страх.
Ларри выглядит паршиво. У него дрожат руки, помутненные глаза горят животной яростью. Он замирает каменной статуей и смотрит. Обводит взглядом шею, плечи и чертовы бедра — кажется, что вот-вот сожмет крепкими ладонями и машинально тянется навстречу. Салли чувствует себя ненормальным, больным, потому что от этого взгляда бросает в жар, внизу живота все скручивает в тугую пружину.
Для Ларри это как ушат холодной воды на голову. Он отшатывается, все еще чувствуя коленом фантом чужого возбуждения, пока Сал безуспешно натягивает край майки ниже. И лицо уже горит вовсе не от тягучего чувства, а от жгучего стыда. Он боится поднять голову, взглянуть на лицо Джонсона, которое искривляется гримасой отвращения и злости.
— Грязный педик, — Ларри шипит и бьет, куда придется.
В живот, в грудь, по ногам и лицу. И так по кругу – Сал даже не пытается защищаться, лишь закрывает беспомощно протез руками, чувствуя себя уязвимие, чем когда либо.
Когда Джонсон отступает, Сал выглядит, как живой труп. Скрючившись у стены он хватает ртом воздух и прижимает руки к болящим от каждого движения ребрам. Ларри тыкает его носом кед в бедро и брезгливо морщится. Уходит, оставляя парня одного умирать в холодном коридоре.
Умирать морально. От жгучей боли в груди, которая перебивает даже боль в животе и разбитой губе. От бессильной злости и слез, которые являются словно очередным доказательством — слабак.
***
Он не идет домой, он идет к Тодду, зная, что Эшли тоже сейчас там. Он вваливается в квартиру и падает на диван, не в силах сделать больше и шагу. Испачканный кровью протез с глухим стуком падает на идеально-чистый ковер.
Тодд выглядывает из комнаты на шум и роняет учебник по математике.
Дальше идет какофония звуков, которые Сал даже не силится разобрать. Кажется, Тодд ищет аптечку, а Эш вдруг садится рядом, укладывая чужую голову к себе на колени и распутывая подрагивающими пальцами мокрые от пота волосы, шепча, что все будет хорошо.
Сал сначала не понимает, но потом замечает, что задыхается от всхлипов.
У Эшли мягкие, хоть и худые бедра, красивая грудь и нежные руки. У Эшли мягкие волосы и теплый голос, аккуратно подведенные глаза с длинными ресницами и пухлые губы. Салли рыдает в голос, утыкаясь лицом в ее плоский живот, больше всего на свете желая быть таким, как она.
Тогда все на свете было бы проще.
***
В школе Салли Фишер не появляется неделю, ссылаясь отцу на расстройство желудка и пряча побои под закрытыми кофтами и рубашками.
***
А ведь до Салли — рукой подать. Подняться пару этажей на лифте, первая дверь направо. Ларри помнит. Помнит и обстановку квартиры, и старого кота Гизмо, который уже покрылся клочками седой шерсти, и комнату, насквозь пропахшую медикаментами. Помнит гитару, пылящуюся между кроватью и телевизором, и как неестественно-крепкие для фигуры Сала пальцы скользили по струнам.
До их общего прошлого — рукой подать. Всего два года.
Ларри распахивает дверь подвала, замирая в проеме в одних джинсах. По ночам уже чувствуется, что сейчас сентябрь — холодный сквозняк обдает тело, остужая голову и прогоняя лишние мысли. И лишь костяшки пальцев продолжают побаливать от недавнего соприкосновения с протезом.
***
Через неделю все возвращается на круги своя. Сал снова ходит на занятия, на переменах курит, сидя в раковине мужского туалета.
Ларри снова издевается, кажется, с двойной жестокостью — Меган только и успевает обрабатывать трещины на губах и ссадины от кулаков.
Все возвращается в привычное русло — Ларри продолжает ненавидеть, Сал продолжает любить.
Наступает октябрь.
***
Нил вдруг пропадает из компании Ларри. Сначала Сал не придает этому значения, но потом видит, как тот зажимает Тодда под деревом на заднем дворе школы — и рыжий выглядит, как самый счастливый человек на свете.
Буквально на следующий день Нил приходит на их вечерние посиделки за просмотром фильмов, держа в одной руке пакет с попкорном, а во второй — талию Тодда. Никто ничего не говорит, Эшли лишь приносит с кухни еще одну банку пива и кидает на пол перед телевизором больше подушек.
Глядя на сияющего Тодда и смущенного Нила Сал с раздирающей болью в груди думает, насколько же у них все просто. Отводит взгляд от переплетенных пальцев, чувствуя, как в горле встает ком, но искренне радуется за этих двоих.
***
Когда они второй раз сталкиваются в полутемном коридоре, на дворе уже стоит ноябрь. И пьян в хламину уже Сал, а не Ларри. Он сидит в конце коридора пятого этажа, под самым окном и курит. Не свою приторно-сладкую дрянь, а обычные, дешевые сигареты. Такие же, как и у Ларри в руках.
Сначала Джонсон не понимает — подходит ближе, вопросительно выгибая бровь. Салли выглядит жалко. Запутанные волосы почему-то влажные и заслоняют все лицо, а протез одиноко лежит в стороне. Он в пижаме — хотя на часах уже давно за полдень, — и Ларри понимает, что одежда тоже мокрая. Словно Сал попал под проливной дождь или залез под душ. Еще его колотит. Ну конечно, за окном не лето красное, Ларри чувствует прохладу коридора даже сквозь кожанку.
Салли поднимает голову и Джонсон замирает. Вокруг единственного глаза, опухшего и покрасневшего от слез, наливается темный синяк. И до Ларри доходит.
Ноябрь. Годовщина похорон.
Ларри встает рядом, тоже прикуривая, но сигарета чуть не выпадает изо рта, когда Салли приваливается плечом к его ноге. Парень испуганно опускает взгляд и понимает, что с мальчишкой полная жопа. Тот бормочет что-то посиневшими от холода губами, а чужое плечо отдает невыносимым жаром.
Сал выглядит так, словно через пару мгновений отрубится. Джонсон закусывает губу и опускается перед ним на корточки.
— Эй, чувак... Да тише ты! — тот, потеряв опору, начинает заваливаться на бок.
Ларри ловит одной рукой безвольное тело, а второй стягивает с себя куртку, кутая в нее парня. Сал приоткрывает глаза и, кажется, даже трезвеет.
— Ларри... — он задушенно бормочет его имя, повторяя вновь и вновь. Цепляется холодными пальцами за ворот чужой футболки, пока по щеке катятся крупные слезы, скапливающиеся в бороздах шрамов.
— Ларри, Ларри, Ларри.
Джонсон молча сидит рядом, выжидая, пока Салли хоть немного успокоится. Но что-то идет не по плану.
Худые руки упираются в грудь — он и не замечал, что Сал скинул еще больше веса, становясь почти анорексично худым, – и вдруг толкают со всей силы, так, что тот от неожиданности валится спиной на холодную батарею, стукаясь затылком. Из глаз летят искры. Ларри трезвеет, зверея почти на глазах – подаётся вперёд, готовясь отбросить Фишера к чертям, но не успевает. Сал седлает чужие бедра и отчаянно прижимается к чужим губам.
Это сложно назвать поцелуем — лишь слабое прикосновение, оставляющие на коже соленый след. То ли слезы, то ли кровь. Ларри замирает ошарашенно, а Сал также резко отстраняется и безвольно обмякает, отрубившись. От него несет перегаром, сыростью и таблетками.
Ларри молча встает, подхватывая на руки болезненно худое и горячее тело. Идет к лифту, спускается на два этажа ниже и стучится в квартиру Тодда Моррисона. Дверь открывает Нил. Джонсон, все также молча и невозмутимо, передает ему Салли и разворачивается.
— Ему нельзя возвращаться домой до тех пор, пока отец не протрезвеет. Скажи Тодду, он знает, что делать.
***
Через три дня Ларри находит перед дверью аккуратно сложенную куртку.
***
Первый снег выпадает как-то уж слишком неожиданно. Он сидит в комнате Эшли, из колонок ревет голос Курта Кобейна и Эш самозабвенно качает головой в такт, покрывая его ногти светло-голубым лаком – под цвет волос. Сал свободной рукой переворачивает страницу книги и вдруг замечает белые хлопья, медленно кружащие в воздухе. Он тихо выдыхает, а рука, лежащая на коленях Эш дергается.
— Ну что ты творишь! Я весь ноготь запорола...
Сал не слушает, встает с мягкой кровати и подходит вплотную к окну. Эш вскоре присоединяется.
— Вот и зима пришла.
Они молча смотрят на снегопад, взявшись за руки.
***
Зимой Салли Фишер все также курит в туалете под надрывные песни Нирваны и все еще носит узкие, рваные джинсы.
Зимой его красные губы и тонкие ноги становятся навязчивой идеей Ларри Джонсона.
***
В первый раз это случается с Мэнди. Просто однажды утром она появляется в дверях его комнаты с копной ярко-голубых волос и Ларри роняет сигарету, прожигая дыру на любимых джинсах.
Ее волосы куда более длинные, более ядерного оттенка, но в горле все равно встает ком. Ее губы — также похабно-красные, вот только не от множества шрамов, а от яркой помады.
В ту ночь он грубо втрахивает ее в постель, так, что ее стоны слышат, наверное, все в апартаментах. Но главное — их слышит Салли Фишер, застывший возле стиральных машинок.
***
Через пару дней Мэнди красится в рыжий, и Ларри ее бросает.
***
Это происходит как-то само собой — Ларри словно не контролирует свои движения.
— Не трогай его, — он ловит занесенный для удара кулак Трэвиса, сжимает пальцы почти до хруста костей.
Парень скулит и извивается, стараясь выбраться из крепкой хватки. По столовой проходится шепот, а Сал смотрит ничего не выражающим взглядом. Здоровый глаз кажется таким же стеклянным и мертвым, что и искусственный. Пару секунд они держат зрительный контакт, а потом Ларри отворачивается, бросая Трэвису:
— Иди за мной.
***
Салли не знает, что происходит потом, но на следующий день Трэвор приходит с фингалом и ни он, ни Пых его больше не трогают. Начинаются зимние каникулы.
***
Рождество подкрадывается незаметно. Просто Сал открывает глаза утром и понимает, что уже сегодня сочельник. На столе лежит записка от отца — не жди, буду поздно.
В принципе, как и каждый год.
Сал слоняется по апартаментам целый день. Разносит рождественский чай с кусочком пирога от Эдисона по квартирам, заходит к Розенберг. Весь день крутится в коридорах здания, в надежде встретить Лизу или Ларри.
С Лизой они, все-таки, пересекаются. Салли обнимает явно постаревшую женщину и вручает ей коробочку духов. Джонсон улыбается все также тепло и с материнской заботой целует его в лоб, обещая зайти утром.
Под вечер он выходит на улицу покурить, не зная, чем ещё себя занять, останавливается под козырьком черного входа. Взгляд цепляется за темный, искривлений силуэт одинокого дерева.
Он бежит в дом, по лестнице поднимается к себе, горя неожиданной идеей. Хватает в охапку бутылку виски, теплое одеяло и плеер.
***
Доски пола прогнили за два года. Сал старается ступать как можно осторожнее, чтобы не провалиться. Внутри холодно, сыро и грязно — словно с момента их ссоры здесь никто не бывал.
Сал садится у одной из стен, закутываясь в одеяло и открывая бутылку виски. Он включает плеер — из наушников привычно ревет Нирвана, — и делает первый глоток. И даже не сразу замечает, как люк открывается. Доски опасно скрипят под весом Ларри — тот смахивает с длинных волос хлопья снега и, делая осторожные шаги, подходит вплотную.
Салли смотрит на него снизу вверх. Вынимает из уха один наушник и стягивает протез.
— Ты? — голос предательски срывается.
— Я.
Они смотрят так друг на друга несколько мучительных минут, а потом Ларри падает перед ним на колени, утыкаясь лбом в хрупкое плечо, и сжимает подрагивающими пальцами предплечья.
— Прости меня, — горячо выдыхает он, вызывая у Сала табун мурашек. — Прости меня, Сал.
Салли зарывается пальцами в жесткие, густые волосы и загнанно дышит.
— Прости меня, — повторяет Джонсон еще раз и сжимает чужое лицо в ладонях, большими пальцами оглаживая шрамы на щеках.
Сал сглатывает горький ком в горле, когда видит блеск слез на чужих щеках. Ларри плакал на его памяти лишь раз.
— Все будет хорошо, — врет он, сцеловывая влагу с ненавистного и вместе с тем любимого лица. — Все будет хорошо.
Их поцелуй в этот раз полностью осознанный — горький до боли и жадный. Губы Салли отдают алкоголем и его приторными сигаретами. Губы Ларри — соленые и тоже горькие от табака.
Сал цепляется за ворот чужой куртки, не желая отпускать. Они разрывают поцелуй только тогда, когда дышать становится почти невозможно. Ларри тяжело опускается рядом с Фишером, закутывая их обоих в одеяло и находя чужие пальцы своими. Салли задумчиво опускает голову на его плечо.
В наушниках Курт Кобейн надрывается, крича — «Я заперт в твоей коробке в форме сердца».