30 глава.
Звонок об окончании урока прозвучал неожиданно громко и резко, заставив добрую половину класса тут же сорваться со своих мест. По душному кабинету зельеварения мгновенно прокатился оглушительный шум отодвигаемых деревянных стульев, хлопающих тяжелых учебников, звяканья пробирок и сотен разом зазвучавших голосов.
Афелия, невероятно уставшая от этого странного, выматывающего урока, поднялась одной из первых. Она резким движением закинула сумку на плечо и стремительно направилась к выходу. Ей до безумия хотелось глотнуть свежего воздуха и получить хотя бы несколько минут благословенной тишины после целого часа, проведенного бок о бок с Теодором Ноттом.
Но стоило ей выйти в прохладный каменный коридор подземелий, как она услышала за спиной быстрые, семенящие шаги.
Пэнси Паркинсон.
Афелия затормозила у стены и повернулась к ней всем корпусом, устало поправляя лямку сумки.
— Что-то хотела, Пэнси?
Слизеринка выглядела на удивление непривычно. В её позе и взгляде сквозила странная, несвойственная ей неуверенность. Даже как-то дико было видеть вечно высокомерную Паркинсон такой робкой и замявшейся. Обычно она влетала в любой разговор с разбегу, с таким видом, будто уже заранее выиграла этот раунд и раздала всем мысленные пощечины.
— Ты что... — Пэнси отвела взгляд, а затем снова робко посмотрела на неё. — Ты всё ещё обижена на меня?
Афелия несколько секунд просто молча смотрела на неё, нахмурившись и искренне пытаясь понять, о чём вообще идет речь. В её голове на миг воцарилась пустота.
Поком потребовалось время, чтобы вспомнить. «Три метлы». Тот глупый, неприятный разговор в Хогсмиде.
Осознание пришло быстро, а вместе с ним и понимание того, что за последние несколько дней в её жизни произошло столько пугающих, грандиозных вещей, что тот случай в кабаке просто растворился, исчез где-то на задворках памяти среди призраков прошлого, фамильных проклятий крови, братьев Ноттов и её собственных отчаянных попыток окончательно не сойти с ума.
Она слегка нахмурилась и качнула головой.
— Нет.
Пэнси удивленно моргнула, явно не ожидая такого быстрого ответа:
— Нет? Серьезно?
— Я вообще забыла об этом, Паркинсон. У меня были дела поважнее.
Несколько секунд слизеринка смотрела на неё с явным недоверием, выискивая в чертах лица скрытую фальшь или затаенную злобу. А потом, не найдя ничего подобного, её лицо буквально просияло, а плечи облегченно опустились.
— Серьёзно? То есть... то есть ты не ненавидишь меня?
— Пэнси, поверь мне, если бы я тебя искренне ненавидела, ты бы уже давно об этом знала.
— Отлично! Просто великолепно! — Она мгновенно оживилась, возвращая себе привычную утреннюю энергию. — Тогда, может, мы могли бы сегодня после уроков прогуляться по внутреннему двору? Поболтаем, обсудим кое-что...
Афелия уже открыла рот, собираясь ответить согласием и наконец закрыть эту тему, но договорить ей так и не дали.
Из выходящей из кабинета толпы рядом с ними неожиданно, словно соткавшись из воздуха, возник Теодор. Он даже не соизволил посмотреть в сторону застывшей Пэнси — для него её в эту секунду вообще не существовало в природе. Его длинные, холодные пальцы уверенно и спокойно сомкнулись вокруг запястья Афелии, удерживая её на месте, а сам он чуть наклонился к её лицу.
Настолько близко, что Пэнси тут же подозрительно прищурилась, шумно втянув носом воздух.
— Мне нужно поговорить с тобой, — его голос звучал очень тихо, приглушенно, предназначаясь исключительно для её ушей.
— Встретимся на Астрономической башне.
Афелия шумно фыркнула, пытаясь высвободить руку, хотя внутри всё почему-то странно екнуло.
— У тебя что, других мест в этом огромном замке нет? Обязательно тащиться на этот сквозняк?
— Нет, других мест нет. Там спокойнее, — отрезал он.
— Ну конечно. Кто бы сомневался.
Она всё же едва заметно кивнула, давая понять, что придет. Теодор тут же разжал пальцы, отпустил её руку и, развернувшись, сразу же ушел дальше по коридору, скрываясь в толпе студентов, словно между ними только что не произошло абсолютно ничего из ряда вон выходящего.
Пэнси соляным столбом стояла рядом. Она долгим, тяжелым взглядом проводила удаляющуюся спину Нотта. Потом медленно повернула голову и посмотрела на Афелию. Потом снова перевела взгляд вслед Теодору. И снова уставилась на гриффиндорку. Её лицо с каждой секундой становилось всё более ошарашенным, вытянутым и подозрительным.
— Так, я не поняла... — Пэнси многозначительно, экспрессивно махнула ладонью в воздухе между Афелией и тем местом, где только что стоял парень. — С каких это пор вы двое... вот так?
Афелия тяжело, со свистом вздохнула, потирая запястье, на котором всё еще горело ощущение его пальцев.
— Если честно, Паркинсон... я сама толком не знаю.
— Очень содержательный, а главное — безумно информативный ответ
— Другого у меня для тебя нет. Смирись.
Пэнси, однако, не думала отставать. Она продолжала буквально сверлить её взглядом, загоняя Афелию спиной к каменной нише.
— Афелия.
— Что?
— Ты и Теодор Нотт. Сам Теодор Нотт, — выделила она интонацией каждое слово.
— Пэнси, у меня всё в порядке со слухом, я услышала тебя с первого раза. К чему этот допрос?
— Ты вообще своим гриффиндорским мозгом понимаешь, насколько всё это со стороны выглядит странно и дико?
— Более чем, — буркнула Афелия. — Поверь, мне это кажется еще более странным.
Пэнси снова покосилась в конец темного коридора, где уже давно исчезла мантии слизеринца.
— Ты же понимаешь, что с Теодором в последнее время вообще творится какая-то несусветная чертовщина?
Внутри Афелии снова на секунду все сжалось от этого замечания. Она сделала максимально равнодушный вид:
— Вот именно. Ты права.
— Ты заметила? Он как-то... подозрительно повеселел.
— Повеселел? Нотт? Тебе показалось.
— Да нет же, точно тебе говорю! — Пэнси выглядела так, словно только что в одиночку раскрыла самый масштабный мировой заговор века. — Это же Теодор Нотт! Ты вообще его видела раньше? Обычно он круглыми сутками ходит по школе с таким лицом, будто хочет либо прямо сейчас умереть сам, либо жестоко убить кого-нибудь из окружающих.
— Иногда он успешно совмещает оба этих прекрасных варианта сразу, — не удержалась от слабой усмешки Афелия.
— Именно! Вот видишь, ты сама понимаешь!
— Пэнси эмоционально ткнула ухоженным пальцем в её плечо. — А теперь он сидит на уроке, перепирается с тобой и улыбается.
Афелия натянуто усмехнулась, стараясь вернуть лицу маску безразличия:
— Да ладно тебе. Он улыбнулся всего один раз, от силы.
— Несколько раз, Афелия! Я всё видела, я сидела наискосок!
— Ты что, ведешь официальный подсчет его улыбок?
— Конечно, веду! На Слизерине все ведут, это же сенсация! — Пэнси подозрительно сощурила свои темные глаза, пристально вглядываясь в лицо подруги. — И вообще... он разговаривает.
— Он всегда разговаривал с людьми, Пэнси. Он не немой.
— Не так, Афелия. Далеко не так. С остальными он цедит слова сквозь зубы, как величайшее одолжение.
— Пэнси.
— Что?
— Ты сейчас по уровню занудства и любви к дешевым сплетням звучишь точь-в-точь как Блейз Забини. Перестань.
— О, Мерлин, ну спасибо! Не смей меня так кровно оскорблять и сравнивать с этим придурком!
Афелия тихо, совершенно искренне рассмеялась, глядя на её возмущенное лицо. Паркинсон в ответ картинно и обиженно фыркнула, поправляя галстук своего факультета.
Паркинсон драматично закатила глаза к каменному потолку коридора, давая понять, что раунд временно окончен.
Афелия устало посмотрела на Пэнси, поправила сползающий ремешок тяжелой сумки на плече и сделала глубокий вдох, настраиваясь на очередную порцию девичьих драм.
— Ладно, Паркинсон. Скорее всего, сегодня погулять никак не выйдет, — примирительно, но твердо произнесла она. — Я сама тебя позову, как только у меня найдётся свободное время. Обещаю.
Пэнси тут же скорчила такое трагическое, оскорбленное в лучших чувствах лицо, будто ей только что лично директор сообщил о закрытии всех магазинов косметики и модной одежды в магическом мире.
— Ты просто ужасная, бессердечная подруга, Мориан, — заявила она, скрестив руки на груди.
Афелия лишь безмолвно закатила глаза, понимая, что спорить с Паркинсон в таком режиме — занятие абсолютно бесполезное.
Слизеринка театрально, со свистом вздохнула, признавая временное поражение, но всё же согласно кивнула:
— Хорошо. Иди по своим сверхсекретным делам. Но учти: я тебе это обязательно припомню. При первом же удобном случае.
— Я как-нибудь это переживу.
— Посмотрим-посмотрим.
В этот самый момент Пэнси заметила кого-то за спиной Афелии, и её глаза мгновенно, хищно оживились. Вся меланхолия слетела с неё в один миг.
— О! Блейз! — восторженно взвизгнула она.
Не успела Афелия даже обернуться или вставить хотя бы слово, как брюнетка уже стремительно умчалась по коридору, цокая каблуками. Через несколько секунд Пэнси буквально с разбегу повисла на шее у Забини. Парень от неожиданности и силы удара едва удержался на ногах, едва не выронив свои свитки.
— Паркинсон, ради Мерлина! Ты что, с ума сошла?! — долетел до Афелии его возмущенный, но привычно ленивый баритон.
— Признай, что ты безумно скучал по мне эти несколько минут!
— Ни одной гребаной секунды, Пэнси.
— Врун! Самый настоящий врун!
Афелия тихо фыркнула, наблюдая за этой вечной пантомимой, и уже собиралась развернуться, чтобы уйти в сторону жилой башни, когда её взгляд случайно зацепился за одинокую, замершую фигуру у дальнего стрельчатого окна.
Люциан.
Он стоял глубоко в тени, нарочито в стороне от остальных шумящих учеников. Обычно безупречно собранный, застегнутый на все пуговицы и пугающе идеальный старший брат Теодора сейчас выглядел так, словно несколько ночей подряд вообще не ложился спать.
Ладони парня судорожно закрывали лицо. Плечи под дорогой мантией были натянуты как струны. Тёмные волосы растрепались сильнее обычного, лишая его привычного лоска. А пальцы... Афелия присмотрелась. Его длинные пальцы заметно, крупно дрожали, когда он сжимал виски.
Девушка невольно остановилась, прирастая подошвами к каменному полу. В голове ледяным набатом зазвучали недавние слова бабушки.
Проклятие крови Ноттов. Первенцы. Родовая магия, выжигающая разум. С каждым годом, с каждым месяцем всё хуже и необратимее...
Неужели безумие подбирается к нему всё ближе? Прямо сейчас, на её глазах?
Через несколько секунд Люциан сделал глубокий вдох и медленно опустил руки от лица. Повернув голову, он заметил стоящую неподалеку Афелию. Изменения произошли мгновенно, пугающе быстро: парень буквально по щелчку пальцев натянул на себя свою привычную, безукоризненную маску холодного спокойствия.
Только вот теперь, зная правду, Афелия слишком хорошо видела глубокие, уродливые трещины на этом идеальном фасаде.
Люциан отлепился от подоконника и уверенным шагом направился прямо к ней.
— Привет, Афелия, — его улыбка, когда он остановился рядом, выглядела почти идеально. Почти. Если не смотреть в его неестественно расширенные, лихорадочно блестящие зрачки. — Ну что, теперь ты наконец-то в подходящем настроении, чтобы немного поболтать со мной?
Он замер в шаге от неё, слегка нарушая личные границы, как делал это всегда.
— Я уже, признаться, успел знатно соскучиться по твоему голосу.
Афелия привычно закатила глаза, хотя внутри всё сковал неприятный, липкий холодок.
— Люциан, давай только без этого.
— Без чего именно? — он непонимающе приподнял бровь.
— Вот без этого твоего слащавого, фальшивого тона, — она неопределённо, раздраженно махнула рукой в воздухе между ними. — Подбешивает уже, если честно.
Люциан негромко усмехнулся, закладывая руки за спину. Но его пальцы всё еще подергивались.
— Всё такая же грубая и колючая. Никаких манер.
— Я всегда была грубой.
— В самом начале нашего знакомства ты хотя бы отчаянно пыталась это скрывать за чистокровной вежливостью.
Афелия равнодушно пожала плечами, поправляя сумку:
— Вначале я просто проявляла элементарную вежливость к старшему курсу. По крайней мере, честно пыталась. Пока ты не начал утомлять меня своим вниманием.
— Жаль, — протянул он.
— Это еще почему?
— Мне искренне нравилось смотреть, как ты мучаешься, подбирая правильные, светские слова, чтобы не послать меня к черту, — в его глазах промелькнул опасный огонек.
Она шумно фыркнула, не оценив юмора. Люциан усмехнулся ещё шире, обнажая зубы, но эта гримаса больше напоминала оскал.
— Но ничего. Знаешь, такая настоящая, разозленная ты мне тоже безумно нравишься. Даже больше.
— Какая трагедия, — сухо парировала Афелия.
— Для тебя?
— Для тебя и твоего вкуса на девушек.
Он тихо рассмеялся. Только вот этот смех получился каким-то странным, натянутым, слишком нервным и пугающе быстрым. Словно он выдавливал его из себя, чтобы заглушить внутренний гул.
— Прогуляемся до озера? — неожиданно предложил он, делая полшага вперед. — Погода располагает.
— Нет.
— Почему?
— Не сегодня, Люциан. У меня другие планы.
— Тогда когда? Завтра? В выходные?
— Черт его знает, — Афелия равнодушно и резко пожала плечами, разворачиваясь к нему боком. — Я уже Пэнси пообещала, что освобожусь для неё, как только смогу.
Люциан несколько секунд стоял в абсолютном молчании. Будто его сознание со скрипом обдумывало этот простой отказ, буксуя на месте. Что-то в его застывшем взгляде снова стало глубоко тревожным, темным, абсолютно неправильным. Афелии это не понравилось. Совсем. По спине пробежало предчувствие опасности. Поэтому она решила немедленно закончить этот затянувшийся разговор.
— Ладно. Мне пора, увидимся, — бросила она.
Она уже резко развернулась на каблуках, собираясь быстро уйти прочь по коридору. Но внезапно, прежде чем она успела сделать хотя бы шаг, длинные пальцы Люциана мертвой хваткой, наотмашь сомкнулись на её запястье.
Он сжал руку слишком сильно. Настолько грубо и сильно, что резкая, пульсирующая боль мгновенно прострелила руку до самого локтя.
— Ай! — Афелия болезненно вскрикнула и изо всей силы дёрнулась назад, пытаясь вырваться. — Ты что творишь вообще?! Пусти!
Люциан вздрогнул. На секунду показалось, что он будто только сейчас, очнувшись от какого-то наваждения, осознал, что именно сделал и с какой силой сжимает её руку. Его темные глаза панически расширились. Он мгновенно, будто обжегшись, разжал пальцы и отпустил её запястье.
— Оу... — На его бледном лице мелькнула дикая, совершенно нетипичная для него растерянность. Настоящая. Живая. Не наигранная маской превосходства. — Извини. Извини, Афелия.
Он судорожно провёл дрожащей ладонью по своим растрепанным волосам, шумно дыша.
— Я... просто... — он на секунду сильно замялся, подбирая слова. Невиданная, пугающая редкость для всегда красноречивого Люциана Нотта. — Я могу... могу вечером зайти за тобой в гостиную? Позже. Когда ты освободишься.
— Нет, — отрезала Афелия, баюкая ушибленное, начинающее понемногу краснеть запястье.
— Почему?
— Потому что по вечерам я очень люблю спать в своей постели, Люциан. А не шататься по замку.
— Афелия, брось, это несерьезно.
— А еще потому, что если нас поймает староста, с моего факультета снимут кучу баллов. Мне это не нужно.
— Можно пройти аккуратно. Я знаю обходные пути.
— Нет. Я сказала — нет.
— Никто не узнает, обещаю тебе...
— Люциан, — она остановилась и максимально устало, тяжело посмотрела ему прямо в глаза. — Отвали от меня.
Пожалуйста.
Парень мгновенно замолчал, словно наткнувшись на невидимую стену. Впервые за весь их разговор его идеальная спесь полностью испарилась.
Афелия, не теряя ни секунды, искусно воспользовалась его минутным замешательством, резко развернулась и наконец ушла, чеканя шаги по каменным плитам. На этот раз Люциан не пошёл следом. Он так и остался стоять в тени коридора, провожая её темным, тяжелым взглядом.
Вернувшись в свою комнату в башне Гриффиндора, Афелия на пару минут остановилась возле кровати, чтобы перевести дух и прийти в себя после этой встречи.
Собираться на башню особо не нужно было — сумка так и висела на плече, учебники были внутри. Но кое-что в комнате всё же заставило её задержать взгляд.
На спинке деревянного стула у окна всё ещё аккуратно висел тяжелый пиджак Теодора. Тот самый. Который этот невыносимый слизеринец постоянно, каким-то совершенно непостижимым образом умудрялся накидывать ей на плечи, стоило ей хоть немного поежиться от ночной прохлады.
Афелия несколько секунд молча смотрела на дорогую темную ткань. Потом недовольно, обреченно вздохнула сама себе под нос:
— Забрал бы уже давно сам свою вещь, идиот...
Но, несмотря на ворчание, она подошла, аккуратно сняла пиджак со стула и взяла его с собой. В конце концов, заверяла она себя, просто вернуть вещь законному хозяину сейчас было гораздо проще и практичнее, чем потом полночи выслушать его невыносимые, язвительные комментарии по поводу её забывчивости.
Спрятав свернутый пиджак под руку, она покинула гриффиндорскую гостиную и целенаправленно направилась в сторону Астрономической башни.
Вечерние коридоры огромного Хогвартса постепенно, этаж за этажом, пустели. Дневной шум уроков, крики первокурсников и топот сотен ног оставались где-то далеко внизу, сменяясь гулким эхом её собственных шагов. С каждым преодоленным лестничным пролетом становилось заметно тише. И холоднее.
Пронизывающий июньский вечерний ветер уже вовсю пробирался внутрь замка сквозь узкие, незастекленные бойницы старинных стен. Афелия невольно сильнее прижала к себе пиджак Теодора, чувствуя, как от него едва уловимо пахнет чем-то терпким, деревом и горькими травами.
Когда она наконец поднялась по крутым, стертым временем каменным ступеням на самые последние уровни и аккуратно толкнула тяжелую дубовую дверь башни, её лицо мгновенно встретил знакомый, сильный поток ледяного воздуха.
И Теодор.
Он действительно уже был там. Парень неподвижно стоял у самого края каменных перил, спиной к выходу, устремив взгляд куда-то вдаль, на темнеющие верхушки Запретного леса и заходящее за горизонт солнце. Его темные кудри слегка трепал ветер. Он стоял так спокойно и уверенно, словно ни на секунду не сомневался в том, что она всё-таки придёт.
Афелия медленно поднялась на последние ступени башни, крепче прижимая к себе темную ткань. Резкий, порывистый ветер тут же с готовностью подхватил её длинные волосы, безжалостно бросая пряди прямо в лицо. Теодор неподвижно стоял у каменных перил, лениво зажав в пальцах курящуюся сигарету и устремив взгляд куда-то далеко за пределы замка — туда, где Черное озеро смыкалось с глухой стеной Запретного леса.
Услышав шорох шагов, он неспешно
обернулся.
Его глубокий, затуманенный взгляд сначала остановился на её лице, подмечая растрепанные ветром волосы, а затем плавно опустился на свернутый пиджак в её руках.
Афелия, не говоря ни слова, сделала шаг вперед и упрямо протянула ему вещь.
Теодор даже не шелохнулся. Он остался стоять, прислонившись спиной к перилам, и лишь слегка приподнял бровь.
— Я же, кажется, ясно сказал тебе вчера: оставь его себе.
— А я тебе еще тогда сказала, что не собираюсь воровать твои дорогие вещи, Нотт.
— Это не воровство, Де Морель.
— А что это тогда? Благотворительность?
— Пусть будет благотворительность. Мне не жалко.
— Нотт.
— Де Морель.
Она раздражённо, шумно выдохнула через нос, чувствуя, как этот парень за секунду заводит её с пол-оборота.
— Слушай, если тебе просто брезгливо или противно носить его после меня, то знай — я его постирала. Так что он чистый.
Теодор закатил глаза настолько выразительно и картинно, что Афелии в эту же секунду до безумия захотелось стукнуть его этой самой сложенной тканью по голове. Наконец, он нехотя отлепился от перил и резким движением забрал пиджак из её рук.
Правда, сделал он это только для того, чтобы через долю секунды, широким размахом рук, снова накинуть его ей на плечи.
Плотная, тяжелая ткань мгновенно окутала её теплом. Пиджак всё ещё отчетливо хранил его шлейф — запах дорогого табака, горьковатого мыла, холодного ночного воздуха и чего-то едва уловимого, терпкого, что ассоциировалось исключительно с самим Ноттом.
— Хорошо, — невозмутимо и ровно произнёс он, возвращаясь к своей сигарете. — Но прямо сейчас, на этом сквозняке, он тебе очевидно нужнее, чем мне.
— До чего же ты невыносимо упрямый.
— А сама-то что? — Он бросил на неё быстрый взгляд из-под темных ресниц и едва заметно приподнял бровь. — Точно такая же. Один в один.
Афелия недовольно, дернув плечом, поправила рукава чужого пиджака, который был ей явно велик.
— Ты безумно бесишь меня, Нотт.
Теодор тихо усмехнулся. Он достал из кармана мантии изящную серебряную зажигалку, привычным, отточенным движением щёлкнул колесиком, поджигая кончик сигареты.
— Взаимно, Де Морель. Абсолютно взаимно.
— Прекрати называть эту фамилию вслух. Нас могут услышать.
— И почему же? — лениво протянул он.
— Потому что. Я так сказала.
— Потрясающе убедительный и весомый аргумент. В твоем стиле. — Он выпустил густую струю серого дыма в сторону, позволяя ветру мгновенно разорвать её в клочья. — Мы ведь здесь абсолютно наедине. Кому тут слушать? Призракам?
— В Хогвартсе нигде и никогда нельзя быть до конца наедине, Теодор. Стены имеют уши.
— Боишься? — в его голосе проскользнула знакомая, едва заметная насмешка.
— Осторожничаю. И тебе советую.
— Де Морель.
— Теодор.
— Де Морель.
— Нотт, хватит.
— Де Морель.
— Нотт, я серьезно!
— Де Мо...
Она не выдержала. Потеряв всякое хваленое чистокровное терпение, Афелия сделала резкий шаг вперед и со всей силы толкнула его ладонью в плечо.
Теодор от этого толчка лишь слегка покачнулся и тихо, хрипло рассмеялся, запрокинув голову.
— О, надо же. Значит, я всё-таки попал в самый нерв.
— Заткнись, ради Мерлина.
— Де Морель.
— Да замолчи ты уже, невыносимый идиот!
— Де Мор...
В следующий момент Афелия, действуя на одних только чистых, взвинченных эмоциях, буквально налетела на него всем телом.
Одной рукой она намертво вцепилась в лацкан его школьной мантии, удерживая на месте, а второй — резко, плотно закрыла ему рот ладонью, обрывая раздражающее слово на полуслове.
Теодор от такой внезапной, яростной атаки даже опешил и мгновенно замолчал. Наконец-то на башне воцарилась долгожданная тишина.
Он машинально, чисто рефлекторно поднял руку с горящей сигаретой как можно выше и отвел в сторону, чтобы случайно не прижечь её одежду или не обжечь её саму. Вторая его свободная рука легко, но уверенно перехватила тонкое запястье Афелии, фиксируя её ладонь на своем лице. Но он не сжимал пальцы. Не давил. Это было не грубо, как у Люциана в коридоре, а скорее инстинктивно, бережно.
Афелия тяжело, прерывисто дышала после своего импульсивного броска. И только сейчас, когда адреналин начал немного спадать, она запоздало осознала, насколько близко они оказались друг к другу.
Слишком близко. Почти вплотную. Она буквально чувствовала грудью мерный стук его сердца и исходящее от него сухое тепло.
Холодный вечерний ветер продолжал неистово гулять по открытой площадке башни, завывая в каменных арках. Где-то далеко внизу, у самой кромки леса, тревожно кричали ночные птицы. Сигаретный дым медленно, сизыми кольцами растворялся в сгущающихся сумерках.
А они почему-то так и стояли, замерев, не делая ни единого движения, чтобы разойтись.
Теодор смотрел прямо ей в глаза. Отрешенно. Глубоко. Сейчас в его темном, омутоподобном взгляде не было привычной едкой насмешки, наглого превосходства или язвительного ехидства. Он просто смотрел на неё, словно пытался запомнить каждую черточку. И впервые за всё это долгое, изматывающее время он казался настолько смертельно уставшим, сломленным какой-то внутренней болезнью, что даже не пытался это скрыть за маской гордости.
Его темные кудри окончательно растрепал и спутал ветер. На бледном, почти прозрачном лице в полумраке особенно резко и жутко выделялись темные, синеватые круги под глазами. И сейчас, находясь на таком расстоянии, Афелия вдруг с колющей болью в груди заметила, насколько болезненно, хрупко он выглядит на самом деле. Будто он держался на ногах из последних, призрачных сил.
Теодор тоже не отводил взгляда от её лица. Он медленно, внимательно изучал её нахмуренные, сердитые брови. Смотрел на непослушную прядь волос, которую ветер снова и снова упрямо бросал ей на щеку. На то, как она до белизны сжимает свои губы, словно готова была до последнего вздоха спорить и сражаться даже с собственной тенью, лишь бы не признавать поражение.
Прошло несколько долгих, оглушительных секунд полной тишины.
Потом его глухой, неразборчивый голос негромко прозвучал прямо из-под её плотно прижатой ладони:
— Ммф.
Афелия растерянно моргнула, выплывая из своего оцепенения.
— Что?
Он выразительно, со значением скосил глаза вниз, указывая на её руку, которая всё ещё продолжала крепко и бесцеремонно закрывать ему рот.
— Ой... — сорвалось с её губ.
Афелия наконец резко, с силой убрала ладонь с его лица и тут же демонстративно отвернулась к перилам, делая самый независимый вид. Она изо всех сил пыталась показать, что её сейчас куда больше интересует вечерний вид на озеро и Запретный лес, чем то, насколько глупой, неловкой и пугающе интимной только что была эта ситуация.
Ветер безжалостно продолжал гулять по открытой башне, с силой трепля её волосы и заставляя полы накинутого на плечи мужского пиджака слегка колыхаться. Она нервно поправила выбившуюся и липнущую к губам прядь и уже открыла было рот, собираясь отпустить очередную язвительную колкость, как вдруг почувствовала, что Теодор снова взял её за руку.
На этот раз в его жесте не было привычной ленивой игры или насмешки.
Он нахмурился. Серьёзно, глубоко, почти тревожно. Его длинные пальцы скользнули вниз к её кисти, и большим пальцем он осторожно, но настойчиво повернул её запястье внутренней стороной вверх, к угасающему свету заката.
— Эй, — его голос стал непривычно резким.
Его взгляд намертво приковался к её бледной коже. — Что это за следы?
Афелия неохотно тоже опустила глаза. На внутренней стороне предплечья, отчетливо контрастируя с белой кожей, всё ещё темнели синевато-багровые следы от пальцев Люциана. Уже не такие яркие и болезненные, как в коридоре подземелий, но вполне заметные и пугающе четкие.
Она равнодушно пожала плечами, пытаясь высвободить руку, но Теодор держал крепко.
— Это Люциан сегодня... эм, немного переборщил, когда схватил меня в коридоре.
Теодор замер. Всего на одну короткую секунду. Но Афелия, стоявшая слишком близко, мгновенно заметила, как судорожно напряглась его бледная челюсть, как потемнел и налился свинцом взгляд, и как его собственные пальцы непроизвольно чуть сильнее сжали её руку, прежде чем он ослабил хватку.
— Он что сделал? — переспросил он вкрадчивым, опасно тихим голосом.
— Да случайно это было, Нотт. Он не рассчитал силу, замялся и сразу отпустил.
— Случайно, — повторил он.
В его голосе прозвучало столько тяжелого, ядовитого скепсиса, что Афелия едва не закатила глаза. Теодор наконец отпустил её запястье и резко отвернулся обратно к перилам, устремив потемневший взгляд в сумерки.
— Чего он всё никак не уймётся... — слова прозвучали глухо, почти раздражённо. Было очевидно, что в этот момент он говорил скорее сам с собой, чем с ней. А затем он резко добавил: — Я поговорю с ним сегодня в спальне.
— Не надо, Теодор. Не вмешивайся.
— Надо, Афелия.
— Теодор.
— Бестолочь.
— Теодор!
— Что? — он нехотя повернул к ней голову.
— Я жива, здорова, руки-ноги целы. Прекрати.
— Пока что целы, — хмуро отрезал он.
Афелия недовольно, защитным жестом скрестила руки на груди, сильнее кутаясь в его пиджак.
— Ты ведёшь себя так, будто он меня только что с этой башни вниз головой сбросил.
— Не подсказывай ему идеи, у него и так с фантазией в последнее время слишком хорошо, — без тени улыбки отозвался парень.
Она молча, возмущенно уставилась на него, ожидая продолжения. Теодор сохранял абсолютно серьёзное, даже мрачное лицо ещё несколько секунд, упрямо сжимая губы. Но, не выдержав её буравящего взгляда, уголок его губ всё же предательски дрогнул вверх.
Афелия тяжело, обреченно вздохнула:
— Невозможный человек. Абсолютно невозможный.
— Мне довольно часто это говорят, так что ты не оригинальна.
— И совершенно правильно говорят, поверь мне на слово.
— Спасибо за признание моих заслуг.
Теодор, вернув себе привычную невозмутимость, сделал очередную неспешную затяжку. И в следующую секунду, явно из чистого вредства, выдохнул густое облако серого дыма прямо в её сторону.
Ветер коварно подхватил дым, и Афелия тут же зашлась в коротком, возмущенном кашле, махая руками перед носом.
— Да чтоб тебя, Нотт! — Она резко, со злостью отступила на шаг назад. — Ты совсем идиот?!
Теодор при виде её искреннего гнева выглядел просто возмутительно довольным и счастливым. На его бледных щеках даже обозначились ямочки.
— Ой. Извини. Это вышло совершенно случайно.
— Вот сейчас я тебя столкну с этой башни, и это тоже будет совершенно случайно!
— Не получится, — лениво покачал он головой, стряхивая пепел вниз.
— Это еще почему это не получится? Очень даже получится, ты легкий.
— Потому что ты слишком добрая для таких радикальных мер.
— Ошибаешься, Нотт. Сильно ошибаешься.
— Нет, не ошибаюсь.
— Очень сильно ошибаешься! Я могу быть жестокой!
— Не-а, — протянул он с самым наглым
видом. — Не верю.
Афелия сердито, с размаху ткнула его кулаком в плечо, туда, где ткань мантии была тоньше всего.
— Когда-нибудь я не выдержу и лично прокляну тебя каким-нибудь мерзким фамильным сглазом.
— Список желающих проклясть Теодора Нотта уже и без тебя довольно длинный, придется постоять в очереди, — усмехнулся он.
— И будь уверен, в этой очереди я выбью себе первое место.
— Нет, не выбьешь, — он снова сделал короткую затяжку, и уголки его глаз потеплели. — Первое место в этом списке уже давно и прочно занял Люциан. Тут у тебя без шансов.
На этот раз Афелия всё-таки не выдержала. Она рассмеялась. Невольно. Тихо, звонко, прикрывая рот ладонью от неловкости и ветра.
И Теодор мгновенно замолчал.
Он замер с зажатой между пальцев сигаретой, так и не донеся её до губ, потому что неожиданно для самого себя понял: это был первый раз за всё их странное, натянутое знакомство, когда он услышал её искренний, чистый смех. Не ядовитую насмешку, не защитный сарказм, не холодную, вымученную светскую усмешку, которую она практиковала в гостиных.
И почему-то именно этот негромкий звук заставил его на несколько секунд полностью оглохнуть и забыть обо всём на свете: и про тлеющую сигарету, и про пронизывающий вечерний ветер, и про синяки на её запястье, и про проклятие, которое медленно выжигало его изнутри. Была только она, смеющаяся в его непомерно большом пиджаке на вершине башни.
Смех постепенно стих, растворяясь где-то между резкими порывами пронзительного июньского ветра и далёкими, едва долетающими снизу голосами учеников, разбредающихся по замку. Несколько долгих минут они просто стояли рядом, облокотившись на холодные каменные перила башни и глядя на угасающие краски заката. Для них обоих это всё ещё было чертовски непривычно — находиться на расстоянии вытянутой руки и не обмениваться колкостями каждую божью минуту.
Наконец Афелия первой нарушила эту затянувшуюся, густую тишину.
— Ну так... — она повернула к нему голову, сильнее кутаясь в полы шерстяного пиджака. — Ты ведь позвал меня сюда, потому что хотел поговорить?
Теодор коротким, точным щелчком стряхнул скопившийся пепел вниз, в разверзшуюся под ними бездну, и медленно кивнул.
— Насчёт твоих книжек и этих бесконечных поисков.
Он посмотрел на неё уже без тени прежнего веселья — сосредоточенно, куда более серьёзно.
— Во время осенних каникул мы можем отправиться в наше родовое поместье.
Главные фамильные архивы находятся именно там. Если нужная тебе информация вообще сохранилась в природе, то искать её придётся в закромах Нотт-холла.
Афелия невольно, крепко прикусила изнутри нижнюю губу.
Поместье Ноттов.
Это словосочетание отозвалось внутри глухой тревогой. Мрачное чистокровное гнездо, доверху набитое темными артефактами и призраками прошлого. С одной стороны, это звучало как реальное, осязаемое решение её затянувшейся проблемы. С другой — как абсолютно ужасная, самоубийственная идея, учитывая, кто является хозяевами этого дома.
Но, взвесив все «за» и «против», она всё же согласно кивнула:
— Хорошо. Договорились.
Однако почти сразу её блуждающий взгляд снова непроизвольно остановился на его лице. На пугающе бледной, почти фарфоровой коже. На красноватых от перманентной усталости и недосыпа глазах. На том, как его грудная клетка периодически вздымалась после глубокого вздоха — тяжело, словно даже обычное дыхание сейчас требовало от него колоссальных физических усилий.
— Может... — Афелия замялась на секунду, но пересилила себя. — Может, мы для начала разберёмся с твоей чертовой болезнью, Нотт? А уже потом займемся моими архивами?
Теодор обречённо, с глухим стоном прикрыл глаза и запрокинул голову назад.
— Ещё чего выдумала. Обойдешься.
— Я сейчас абсолютно серьёзно говорю, Теодор.
— А я — нет.
— Теодор!
— Афелия.
— Моё дело вполне может подождать пару месяцев, оно не горит, — она упрямо скрестила руки на груди, буравя его строгим взглядом. — А вот твоё — очевидно, нет.
Теодор тихо, хрипло усмехнулся, устремив взгляд на тлеющий кончик сигареты.
— Послушай, Мориан... та фраза в кабинете Снейпа была просто шуткой про смерть. Обычный черный юмор, расслабься.
— Очень смешная шутка, прямо обхохочешься.
— Рад, что ты оценила. В любом случае, я не собираюсь умирать в ближайшее время. Не дождешься.
— Откуда, ради Мерлина, у тебя такая железобетонная уверенность? Ты целитель?
— Потому что всё это происходит со мной далеко не в первый раз.
Афелия резко нахмурилась, уловив в его голосе странную интонацию. Теодор некоторое время молчал, задумчиво затягиваясь и будто мысленно подбирая правильные, понятные слова.
— У меня часто такое бывает. Периодами, сколько себя помню, — он отвёл взгляд куда-то вдаль, за линию горизонта. — Сначала ни с того ни с сего начинает напрочь пропадать аппетит. Потом накатывает жуткая бессонница — часами смотришь в потолок. Следом идет дикая, свинцовая слабость. Иногда по утрам кажется, будто твоё собственное тело весит вдвое, втрое больше обычного. Будто из тебя через какую-то невидимую соломинку медленно, по капле вытягивают всю жизнь.
Он говорил обо всем этом кошмаре слишком спокойно. Слишком обыденно и монотонно. Как человек, который рассказывал случайному прохожему не о смертельном недуге, а о затяжной дождливой погоде.
— Бывает, что я просыпаюсь после десяти часов сна и уже чувствую себя так, словно разгружал вагоны или не спал неделю. Иногда начинается внезапное головокружение, темнеет в глазах. Иногда ни с того ни с сего идет кровь из носа. А иногда просто... — он сделал паузу, — просто безумно хочется лечь на пол и не вставать несколько дней. Вообще не двигаться.
Афелия слушала его затаив дыхание, ловя каждое слово. И каждое его предложение лишь сильнее, надежнее укрепляло в её голове страшную, пазл за пазлом складывающуюся догадку.
— А потом? — тихо спросила она. — Потом всё это внезапно проходит?
— Частично, — он кивнул. — Через какое-то время становится заметно легче. Силы возвращаются, я снова нормально функционирую, учусь, хожу на тренировки. Потом проходит несколько спокойных месяцев... и вся эта карусель начинается по новой.
— И что, никто в вашей семье до сих пор не знает истинную причину?
— Нет.
— Вызывали целителей?
— Да, они обследовали меня раз сто. Не нашли абсолютно ничего серьёзного. Сказали — особенности магического взросления и переутомление.
— А родители?
Теодор криво, горько усмешной повернул губы:
— А родители, как и подобает истинным чистокровным аристократам, просто делают вид, что всё в полном порядке. Ослабевший младший сын — не лучшая реклама для рода Ноттов. Да и старший тоже.
— А ты сам? Что думаешь по этому поводу ты?
— А я? — Теодор повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. — А я просто привык, Афелия. К этому можно привыкнуть.
Афелии этот ответ совершенно, категорически не понравился.
Он произнес это так, словно речь шла о какой-то дурной, раздражающей привычке вроде грызения ногтей, а не о том, что живой человек, парень её возраста, буквально угасает и тает на глазах у всей школы.
Она отвела взгляд, не выдержав его прозрачных, честных глаз. Сердце бешено колотилось в груди. Помолчав немного, подбирая безопасную формулировку, она вдруг глухо спросила:
— Скажи... ведь всё это стало гораздо хуже после возвращения Люциана?
Теодор замер. Совсем ненадолго, буквально на долю секунды, но Афелия, пристально следившая за каждым мимическим мускулом на его лице, отчетливо заметила эту минутную заминку.
— Ну... — он нахмурился, переводя взгляд на свои пальцы. — Да. Если честно.
— Насколько хуже, Теодор?
— Значительно хуже.
Новый, мощный порыв ледяного ветра с воем ударил в древние стены башни, заставляя их обоих слегка поежиться. Теодор задумчиво, нервным жестом провёл тонкими пальцами по затылку, взъерошивая темные кудри.
— Если хорошенько подумать и сопоставить даты... всё начало стремительно ухудшаться примерно в самом начале этого учебного года, — он нахмурился еще сильнее, будто внутри его собственной головы только что тоже щелкнул какой-то тумблер. — Именно тогда, когда Люциан официально перевёлся обратно в Хогвартс.
Афелия почувствовала, как внутри у неё всё неприятно, болезненно сжалось в тугой узел.
Проклятие. Первенцы. Постепенное безумие старших. Магическое угасание и истощение остальных, младших членов семьи, превращающихся в невольных доноров для поддержания угасающего рассудка лидера...
Слова покойной бабушки всплывали в её памяти одно за другим, выстраиваясь в единую, зловещую и пугающе логичную картину.
Она уже знала об этой ситуации гораздо, несоизмеримо больше, чем сам Теодор. Гораздо. И именно поэтому она сейчас упрямо молчала, изо всех сил прикусив язык.
Потому что если вывалить на него всю эту страшную правду прямо сейчас...
Если сказать ему в лицо, что её собственный угасающий род Де Морель, возможно, веками исторически связан с этим проклятием крови Ноттов. Если сказать, что его обожаемый старший брат Люциан может оказаться вовсе не случайной жертвой этой мрачной истории, а её осознанной, жестокой частью, сознательно высасывающей из него силы для продления собственной жизни. Если признаться, что она знает каждую постыдную тайну их фамилии...
Теодор начнёт задавать вопросы. Слишком много логичных, умных и проницательных вопросов. А ответы на них прямо сейчас были смертельно опасны для них обоих.
Поэтому Афелия просто заставила себя сделать равнодушное лицо и отвела взгляд к потемневшему горизонту, где зажглись первые звезды.
— Понятно. Теперь картина ясна.
Теодор посмотрел на неё внимательнее. Слишком пристально, улавливая малейшие колебания её тона.
— Ты сейчас о чём-то усиленно думаешь. О чем-то конкретном.
— Я всегда о чём-то думаю, Нотт, у меня мозг так устроен. В отличие от некоторых.
— Нет, — он прищурился, делая шаг ближе и пытаясь поймать её ускользающий взгляд. — Сейчас ты думаешь как-то по-другому. Замкнулась.
Афелия мгновенно почувствовала, как внутри неё с глухим щелчком сработала привычная фамильная защита. Она моментально натянула на лицо маску абсолютного, ледяного безразличия:
— Перестань придумывать драму на пустом месте, тебе показалось.
— Врёшь. Опять врёшь мне в глаза.
— Докажи, если сможешь.
— Пока не могу, — тихо отозвался он. — Но я докопаюсь.
— Тогда просто молчи и кури свою сигарету.
Теодор тихо, едва слышно усмехнулся. Но его тяжелый, цепкий взгляд всё равно задержался на её лице гораздо дольше обычного. Словно он на каком-то подсознательном, ментальном уровне отчетливо чувствовал: эта гриффиндорка знает. Знает о нем и его семье что-то невероятно важное, страшное и монументальное. И она просто ещё не решила для себя — стоит ли доверять ему эту тайну или лучше унести её с собой в могилу.
— Ладно, — наконец произнес он, туша окурок о каменную кладку. — Идём в замок, бестолочь. Ты уже вся дрожишь от холода.