сон,в котором явь

А знаешь ли, что снится мне ночами?
Твое лицо, в лучах летнего солнца,
Твоя улыбка милая, почти родная,
Глаза - посмотришь ,сердце оборвется.
Стоишь так близко, в рамке солнечного света,
Как в тот далекий день, в конце июля.
Да пусть хоть к черту катится планета,
Лишь бы мне время то, ушедшее, вернули.
Лондонское небо было цвета латуни, а воздух – тяжелым и вязким. Длинный,
знойный августовский день наконец-то подходил к концу. Казалось, даже
жужжащие и пищащие твари, появлением которых обычно сопровождалось
наступление вечера, решили взять тайм-аут, и, изможденные жарой не меньше
людей, запрятались, кто куда, в надежде не иссохнуть до завершения
положенного им жизненного цикла. В пригороде столицы духота не уступала
городской, и его изможденные жители ждали наступления сумерек, чтобы,
наконец, покинуть недра своих домов, где в это аномально жаркое для здешних
широт лето главным атрибутом роскоши являлись кондиционеры.
Долговязый подросток 15 лет лежал под кустом гортензии, на лужайке, и с
задумчивым видом гипнотизировал мысок своего поношенного кроссовка. Так
это увидели бы обыватели Литтл Уингинга, если бы взяли на себя труд детально
изучить взглядом лужайку перед домом 4 по Тисовой улице. Однако уж слишком
было душно и томительно, чтобы изучать подобную ерунду. Или же слишком
нелюбознательны были упомянутые обыватели. Или слишком раскидистым был
тот куст гортензии, чтобы рассмотреть субтильного юношу под ним. Или же
просто никому не было до него дела. Последний вариант был бы признан
наиболее похожим на правду самим Гарри Поттером – а под кустом находился
именно он – если бы причину спросили у него, ведь его персоной и впрямь никто
не интересовался, покуда он находился у тети с дядей. Так думал он.
В действительности же, за юным волшебником наблюдала пара
внимательных глаз. Серых и выразительных. Настолько выразительных, что
эмоции по ним было читать проще простого. Отчасти потому, что в данный
момент их обладателя никто не мог видеть в его убежище у окна на чердаке
сгоревшего месяц назад особняка на противоположной стороне улицы. Согласно
сводке местной газеты, пожар начался случайно – клочок иссохшей от
аномальной погоды травы внезапно вспыхнул, разнеся огонь на фанерный сарай
для садовых принадлежностей, собиравшийся в начале лета и разбиравшийся по
осени (одному Мерлину известно, зачем) и на детский городок из экологически
чистого дуба – который, тем не менее, горел, как оказалось, не хуже
обыкновенного. Дальше огонь разгорался так стремительно, что дом едва
удалось отбить у него – если, конечно, можно считать победой обугленный, но
все же прочный остов дома.
Вероятно, отчасти газетная сводка была права, ведь пожар действительно
разгорелся из-за клочка травы, воспламененного, правда вот, не лучом солнца, а
лучом из палочки вышеупомянутого обладателя серых глаз, ныне неотрывно
наблюдающих за Мальчиком-который-выжил, но это не так уж и принципиально,
не так ли? Принципиальность вообще была не в традициях Драко Малфоя,
который сидел ныне за почерневшим фасадом мансарды дома и которому,собственно, и принадлежали те самые глаза. В конце концов, с самого начала
лета, когда отец только обучил его искусству аппарации, он мучился всяческими
неудобствами, следя за Поттером, так что ничего криминального не было в том,
чтобы, наконец, сделать себе надежное и удобное шпионское становище. А
магглы все равно были слишком суетными и попросту недостойными того, чтобы
находиться так близко к его Гарри. О, да, именно к его. Ведь трехлетняя
влюбленность может считаться достаточным поводом для заведомого
присвоения объекта мечтаний. Ну, разумеется, да. Так что это не просто
соседский оборванец возлежал нынче на клумбе напротив. А ЕГО оборванец.
Единственный и желанный.
Слово «единственный» стало для Драко своего рода приговором, когда
полтора года назад, перед Рождеством, отец рассказал ему о – о чем бы вы
думали – о да, о проклятьи, которым их род был награжден еще со времен
Мерлина. Магия тогда была гораздо сильнее нынешней, во многом потому, что
магическая кровь ни разу не смешивалась, но это уже вопросы политики, так что
оставим. А дальше по сценарию как в маггловских бульварных писаниях:
блудные предки, ревнивые жены, сглазы-отвороты, магия на крови… В общем, с
тех пор Малфои выбирали только один раз и на всю жизнь, и больше уже
полюбить попросту не могли. Все было бы не так печально, если бы
мужеложство, которое в магическом мире не было предосудительным. Ведь
главное – не смешивать чистую кровь с «нечистой», а уж мужчина это или
женщина, значения вовсе не имеет. Следует также учесть повальные сожжения
во времена Соломона, когда озверевшие магглы уничтожали ведьм, даже не
допуская себе в голову мысли, что не только женщины могут колдовать, сгубили
большую часть особ женского пола и без того немногочисленного населения
тогдашнего магического мира. Поэтому раскидистое и разветвленное снизу
родовое древо Малфоев неустанно сжималось кверху несколько столетий, так
что ныне на самой его верхушке портрет Драко был единственным.
Итак, вернемся на Тисовую улицу и чердак, где у юного Малфоя, в свете
вышеописанной ситуации, имелось на данный момент две проблемы:
безответная влюбленность, которая грозила перерасти в «безответную любовь
до гроба» и предстоящий разговор с отцом касательно будущего наследника,
ведь его уже ни при каком раскладе получиться у Драко не могло.
Все летние вечера каникул перед пятым курсом он проводил, наблюдая за
Гарри, получая какое-то извращенное удовлетворение от этих терзаний без
возможности подойти ближе. Это был его двадцать пятый вечер на обугленном
чердаке, и он с сожалением думал о том, что еще через 25, с началом учебы, он
перестанет быть так близко к Поттеру, нарушится это сакральное для него
таинство совместных вечеров. Он сможет делать ему гадости, при хорошем
раскладе – если предатель крови и грязнокровка не остановят Гарри – пару раз
ввязаться в драку, прикоснуться к нему, сказать что-нибудь едкое…но это все,
что он сможет. Совместные уроки уже на четвертом курсе стали редкостью –
курсы стали более углубленными, и их количество сократилось – так что видеть
он его сможет только во время трапезы в Большом зале да на матчах по
квиддичу, если тому не повезет не словить снитч слишком быстро. В коридорах
отловить героя было всегда большой удачей, учитывая размеры Хогвартса и
расположение классов. Так что нахождение в одном замке делало Драко на
тысячу миль дальше от объекта обожания, нежели улица, пролегавшая между
домом 4 и обгоревшим форпостом слизеринца.
И вдруг пришла она. Идея. Драко Люциус Малфой осознал, что он совершенный кретин, раз не додумался до такого гениального в своей простоте
решения раньше. Оборотное зелье. Всего лишь оборотное зелье и волос какой-
нибудь смазливой девчонки, и он получит возможность провести с Поттером все
оставшиеся дни. И следующее лето, тоже все. А потом он уже будет думать
дальше, ведь если сразу просчитывать все негативные последствия, то, чего
доброго, пропадет желание действовать. А действовать хотелось, и даже очень.
Его любимым моментом в каждодневных наблюдениях был тот, когда Поттер
приходил в свою комнату после душа и, откинув полотенце, заваливался в
постель с книгой. Нет, это не было вуайеризмом со стороны Драко, ведь Поттер
был всегда возмутительно одет – шорты с низкой талией и боксеры, резинка
которых проглядывала из-под них, были непременными его спутниками даже
под покровом одеяла. А полотенце он откидывал с плеч, куда стекала вода с
мокрых волос. Но целомудренному Драко этого было достаточно, чтобы, затаив
дыхание, жадно наблюдать. До всего, что касалось Гарри, он становился жаден –
перекупил у Блейза усилитель глаз, изобретенный Уизли (Одному Мерлину
известно, как Блейз достал его), чтобы даже с большого расстояния ему было
видно каждую деталь, происходящую за стеклом комнаты Мальчика-который-
выжил. Подолгу наблюдал за окном Гарри, даже когда свет в нем уже гас, а ее
обитатель отправлялся к Морфею. И вот теперь у его жадности появились новые
ипостаси проявления – подружившись с Поттером под видом маггловской
девочки он смог бы касаться его, говорить с ним, дружить, а может, получится
даже…
Драко были и желанны эти мысли, и противны одновременно. Ведь он
ненавидел девушек. Учитывая его предпочтения, противоположный пол
воспринимался как угроза, как соперницы, он на дух не переносил их звонкие
голоса и щебечущий смех. Ведь у них всех было то, чего не было у Драко –
возможность связать свою жизнь с Гарри, родить ему ребенка, у них была та
внешность, те округлости и выпуклости, которые давали им шансы на близость с
Поттером. На близость и будущее с юношей. С юношей, который, сам того не
зная, в мыслях Драко уже полностью принадлежал тому. Но Драко решился, ведь
соблазн сблизиться с Поттером был слишком велик, пусть даже таким макаром.
***
Весь следующий день Драко организовывал исполнение своего плана: послал
личного домовика купить оборотное у уличного торговца в Лютном переулке, у
пройдохи, что был оборван, как Гекльберри Финн, но зелья торговал
первоклассные. Выбрал симпатичную брюнетку примерно одних с ним лет
неподалеку от улицы Пикадилли, придумал легенду своего появления в Литтл
Уингинге, которую он расскажет Поттеру после знакомства, приобрел в одном из
модных бутиков на Оксфорд стрит несколько комплектов девичьей одежды, и,
довольный, вернулся в мэнор. Было уже около трех часов пополудни, когда он,
руками, чуть подрагивающими от нетерпения и волнения, заливал Оборотное
зелье в небольшую непрозрачную бутылочку, купленную по дороге. Девушку для
перевоплощения он выбрал на редкость стройную и привлекательную –
караулил подходящую «жертву» около парадного престижного модельного
агентства. Длинные, ровные ножки были приятного смуглого оттенка, талия
была невероятно тонкой, что выгодно подчеркивало не очень большую грудь,
сглаживая этот небольшой недочет еще не до конца оформившейся девичьей
фигурки. Волосы были черными как смоль, а глаза небольшими и чуть раскосыми
– вспомнив томные взгляды гриффиндорца на ненавистную Драко узкоглазуюЧанг, слизеринец решил действовать наверняка и найти девчонку схожей с той
внешности.
Оборотное зелье было улучшенной формулы, – прошлогоднее изобретение
Снейпа, на патент от которого тот купил себе дом в Киле (о доме знал только
Люциус и Драко, который случайно (нет) оказался рядом во время разговора
отца с крестным) – и действовало 3 часа. Однако слизеринец планировал не
ограничиваться этим временем, и взял с собой запас, которого хватило бы почти
на сутки. С гримасой отвращения проглотив порцию, Малфой закрыл рукой рот,
чтобы варево по рецепту крестного не вылилось обратно. Спустя примерно
минуту он почувствовал пульсацию в лице, которая распространилась затем на
все его тело. Голова чуть закружилась, в ушах появился небольшой свист. И
вдруг, когда Драко уже начал опасаться, что зелье было сварено неправильно, и
сейчас с ним произойдет непоправимое, все ощущения и звуки разом
прекратились. Слизеринец ощупал руками лицо, которое вдруг заострилось, а
кожа на нем стала неожиданно не такой нежной и мягкой как была до этого.
Сами руки стали маленькими и смуглыми, но толщина пальцев почти не
изменилась – игра на фортепиано и наследственность дали Драко 100 очков
форы в красоте кистей и пальцев даже перед девушками. Ногти были тонкими и
чуть слоились на указательных пальцах обоих рук. Руки до локтя оказались
неожиданно колючими – видно, прелесть обладания роскошной шевелюрой из
толстых густых волос цвета воронова крыла имела и обратную сторону – волосы
на руках также были жесткими и темными, так что девушке приходилось делать
эпиляцию, которая, видно, давно ею не обновлялась. Вместе с недоумением –
было странно находить столь нелицеприятные детали в, на первый взгляд,
идеальном создании – в душу Драко закралось самодовольство. Ведь у него,
волосы были платинового оттенка, светлые, шелковистые и очень мягкие. Руки и
ноги его были покрыты легким пушком, который на солнце чуть отливал
серебром, а в тени был вовсе незаметен. Волос в паху у него пока почти не было,
но они также уже обещали составить мягкий серебристый треугольник в
будущем. Решив исследовать попавшее к нему тело до конца, Драко отправился
в ванную комнату, всю восточную стену которого занимало огромное зеркало.
Вглядевшись в лицо, он не встретил больше никаких неожиданностей, и,
глубоко вздохнув, решительно стянул с себя всю одежду. Девушка была красива,
бесспорно – под одеждой не обнаружилось ни лишних волос, ни неожиданных
изъянов. Но ее тело было непривлекательным для Драко. Даже забыв об
отвращении к сверстницам на почве необузданной ревности, Драко мог только
снова констатировать, что он на 100% из другого теста – даже тени волнения
или возбуждения не промелькнуло в его юношеском организме, находящемся,
казалось бы, в том самом периоде, когда молодые люди начинают познавать
прелести чувственных наслаждений и страдают от «мокрых снов».
Драко подобный сон приснился всего единожды, в самом начале лета, и
наутро после него он утвердился в своем желании посетить Тисовую улицу.
Позже, когда Малфой будет вспоминать тот самый сон, то он покажется
настолько невинным и безобидным, что ему останется лишь недоумевать, как он
мог проснуться в то утро с громким стоном и содрогаясь от первого в своей
жизни оргазма. Это было очень яркое сновидение, как будто его освещало
солнце через большое незанавешенное окно. Пустой класс был залит этим
светом, хотя окна в нем вовсе не было – это была комната в подземельях, где
профессором Снейпом преподавалась Алхимия как факультатив для
слизеринцев. Там, около большого тигля размера 5 сидел Поттер и что-то
сосредоточенно перемешивал. Во сне они, кажется, не враждовали, потому что
когда Драко приблизился, Поттер из сна повернул голову и как-то очень тепло и нежно улыбнулся ему. Как он улыбался друзьям на начальных курсах, когда еще
не сошли с него детская наивность и робость. Между тем грифиндорец-видение
снова повернулся к тиглю с золотистой жидкостью и стал сосредоточенно
мешать, шепотом считая обороты. Драко как завороженный глядел за его
руками, затем переводил взгляд на белую шею, торчащую из-под черной копны
волос, на небольшие уши, которые оголились из-за свалившихся на лоб прядок.
Слизеринец чувствовал прилив необычайной нежности, ему хотелось подойти
еще ближе, изучить юношу еще лучше. И, не выдержав, он подошел к брюнету
сзади, коснулся сначала его шеи, потом смоляных волос, затем наклонился к уху.
Гарри замер и как будто стал прислушиваться к каждому движению Драко. И
тот, словно получив этим самым молчанием карт-бланш, стал гладить своего
гриффиндорца по замершим рукам, зарываться носом тому в макушку, целовать
нежное порозовевшее ухо. Классная комната из сна неожиданно сменилась на
кровать в комнате Драко в мэноре, а юноши остались в одних только боксерах. И
Малфой, прижавшись к своему визави, перебирал руками его волосы и чуть
посасывал мочку уха. Скорее всего, уши занимали такое большое место в том сне
неслучайно – он давно заметил какие они милые и бархатистые у его
гриффиндорца, и как очаровательно краснеют, когда тот злится или смущается.
Вероятно, в этом сне явилась всего лишь одна из стадий зарождения будущего
фетиша Слизеринского принца. Чувствуя уже нестерпимое томление, Драко
переместил руки на ягодицы Гарри из сна, и с силой прижал того к себе, после
чего последовало пробуждение – яркое, оглушающее и со сведенными судорогой
пальцами ног. Открыв глаза, он обнаружил себя в том же самом месте, где и миг
назад, вот только его зеленоглазого чуда с ним уже не было. Зато было огромное
мокрое пятно на животе, которое давало о себе знать липнущим при малейшем
движении шелковым постельным бельем. Но это было в июне, когда Драко еще
не бывал в Литтл Уингинге, и не поджигал дома соседского маггла. Сейчас же
он уже полностью собран и полон решимости заполучить частичку своего
Поттера сегодня вечером