Воспоминания
Спрятавшись в старом, заброшенном женском туалете, Каллисто пыталась отдышаться, а Реддл, всё ещё хихикая, прислонился к стене и тоже пытался прийти в себя. Волшебница бросила на него взгляд и слегка улыбнулась.
— Классно ты его уложила. В этот раз даже жёстче, чем обычно, — начал Маттео, садясь на пол рядом с ней. — Ты как вообще научилась так драться? Мне всегда было интересно, но теперь я могу спросить.
Каллисто, согнув одну ногу и опираясь на неё рукой, посмотрела на него, помолчала минуту, потом перевела взгляд в окно и ответила:
— В приюте. Знаешь, в тех условиях, в которых жила я, такие навыки были жизненно необходимы. Иначе — инвалид на всю жизнь. Но я не жалуюсь. Вон, пригодилось. Ещё не раз пригодится.
Под конец она натянуто улыбнулась, понимая всю горькую абсурдность своих слов.
— Меня тоже учили драться, — неожиданно сказал Маттео. Каллисто удивлённо посмотрела на него. Она знала о нём мало, да и он о ней — тоже. Этот разговор был неожиданностью для обоих. — Мамин брат. Он волшебник, но дрался лучше любого маггла. Он говорил, что палочка не всегда будет в руках, а вот кулаки — всегда с тобой.
— Твой дядя был прав, — усмехнулась Каллисто. Она и сама всегда так думала.
— Он был крутым. Бабушка вечно твердит, что это мне не пригодится: мол, зачем волшебнику такие "дикости"? Но дядя тайком от неё стал учить меня. Хотя знаешь... тебя я бы точно не победил.
Каллисто чуть улыбнулась и решила сменить тему:
— А твоя мама...
— Умерла.
Гриффиндорка резко почувствовала себя глупо. Вопрос прозвучал неуместно, и она мысленно выругала себя.
— Проклятье... прости, пожалуйста, я не знала, честно...
— Эй, — перебил её Маттео, мягко положив руку на её ладонь, — всё в порядке. Я понимаю. У меня есть отец, есть семья. А ты... Ты ведь была одна. И прости, если сейчас задену что-то болезненное...
— Пфф, рана? — с презрением фыркнула Каллисто. — Если она и есть, то глубоко, и я её не чувствую. Не жалей меня. Жалость — для слабых. А я не слабая.
Сказала резко и поняла, что снова среагировала на упоминание о своей семье агрессивно.
— А тебе ни разу не было обидно от слов Сириуса? — спросил Маттео. — Да, я понимаю, тебе как бы плевать, но он же твой брат. Он столько тебе наговорил... Я ни разу не видел, чтобы ты из-за этого заплакала.
Слизеринец хотел сменить тему, но задел не ту струну. Каллисто напряглась. Воспоминания полезли в голову, и она изо всех сил пыталась их отогнать. Она прокашлялась, надеясь, что голос прозвучит ровно:
— С-слез-з-зы?.. Проклятье...
Она снова заикалась. Это злило её пуще всего. Когда нервничала — теряла контроль над речью. Почти никто об этом не знал, кроме Марлин.
— Извини, я...
Маттео снова взял её за руку. Его взгляд был спокойным, тёплым, и он не отводил глаз.
— Не извиняйся. Всё нормально. Дыши, вот так, — он показал ей простую технику дыхания, и, повторяя за ним, Каллисто поняла, что немного, но всё же успокоилась. — Продолжай. И помни: я тебя не осужу. Ни за что. Тем более — за такую ерунду.
Он и сам не понимал, откуда в нём такая уверенность в ней. Но эта вера была, и не хотелось задаваться вопросом — почему.
— Я считаю, что слёзы — это признак слабости. Разве не так? Что они дадут в трудной ситуации? Только покажут, что ты слаб.Проблемы нужно решать, а не... не рыдать в подушку.
Эту фразу она выучила наизусть и жила по ней.
— А я думаю — наоборот, — спокойно возразил он. — Слёзы — это облегчение. Ведь сдерживать всё в себе — куда тяжелее. Это не слабость, Каллисто. Почему ты так думаешь?
Её злило его несогласие. Неужели он и вправду думает, что поплакать — это выход? Она ненавидела нытиков.
— Потому что...
Флешбек. 1969 год. Дом Святой Милости.
После инцидента в церкви Каллисто сбежала в лес. Она пряталась там три дня, пока её не нашли горожане и не вернули обратно в приют. Именно тогда начался её личный ад.
Сначала к ней никто не подходил. Только Кьяра — в слезах, обнявшая девочку, помогающая ей умыться, поесть, переодеться. Она пыталась говорить с Каллисто, но та лишь молчала и смотрела в одну точку.
Однажды воспитательницы решили запереть её в подвале, считая, что изоляция поможет ей "одуматься", пока они вызовут священников и врачей. Ребекка, воспользовавшись тем, что Кьяра была слишком добра, отправила ту в отпуск. Маленькая Каллисто ничего не подозревала и пошла за Ребеккой. Только когда дверь захлопнулась, она поняла, что происходит.
Она кричала, стучала, умоляла выпустить её. Плакала. Первые трое суток — без остановки. Еду ей передавали через щель и сразу закрывали дверь.
Она пыталась использовать магию, как тогда в церкви, но после обряда крещения была слишком слаба. Иногда ей приносили иконы и записки: "Одумайся, Блэк. Вернись к Иисусу." Она выбрасывала их. Какой Бог? Где его милосердие?
Она знала, кто она. Вампирша. Мать — Нуарель — с детства объясняла ей, как жить среди людей. Ей, полукровке, было легче, чем чистокровной вампирше Нуарель. Но всё равно — она никогда не станет "нормальной".
Прошло две недели. Приют не спал из-за её криков. В один день Ребекка открыла дверь и повела её наверх. Каллисто мечтала, чтобы эта женщина умерла. Мечтала яростно, страстно, с наслаждением.
— Сейчас к тебе придёт психиатр. Отвечай на вопросы. А потом — священник. Только попробуй навредить — и снова в подвал, — с усмешкой бросила Ребекка.
— Я никому ничего не должна. Ни психиатрам, ни вам, — Каллисто устала бояться.
Ребекка ударила её по щеке. Каллисто не плакала. Только смотрела на неё, не отводя взгляда.
— Ты хоть понимаешь, что натворила?! Церковь разрушила, человека убила, наш приют опозорила!
И тогда Каллисто прошипела:
— Moartea nu te va lua cu ușurință. Ea îți va rupe oasele, te va arde din interior și te va lăsa să mori de o moarte lungă și singuratică. Așa cum o meriți.Смерть не заберёт тебя легко. Она будет ломать тебе кости, сжигать изнутри и оставит умирать медленно и в одиночестве. Так, как ты того заслуживаешь.рум
Ребекка не поняла слов, но по взгляду и тону — всё. И когда замахнулась снова, Каллисто лишь страшно улыбнулась. Та выбежала, не посмев ударить её ещё раз.
Потом были недели разговоров с психиатрами. Глупые вопросы. Социальные работники. Священники. С последними она вообще не разговаривала.
Спустя время в дверь постучали. Она подняла глаза и услышала знакомый голос:
— DioБоже!итал! Каллисто!
Кьяра вбежала и обняла её. Каллисто прижалась к ней, вцепившись, будто в последнюю надежду.
— Где ты была? — всхлипывая, спросила она.
— Ребекка отправила меня в отпуск, под предлогом, что я переутомилась. А потом мне рассказали, что тебя держали в подвале! Это возмутительно! — Кьяра дрожала от ярости. — Я бы поговорила с Ребеккой, но... ей плохо.
— Плохо? — Каллисто отстранилась. — Что с ней?
— Говорят, её органы... как будто гниют изнутри. Врачи не могут понять, что происходит. Это сказала Амелия.
Каллисто замерла. Она прокляла её. И это сработало.
Но она не чувствовала вины. Только холодное облегчение. И почти — удовлетворение.
Каллисто отступила от Кьяры, медленно, будто пряталась за собственной тенью. Глаза её были пусты — не в том смысле, что в них не было чувств. Наоборот. Внутри бушевала буря, но всё, что чувствовала Каллисто, уходило куда-то глубоко, как вода в трещины камня. Она смотрела в пол, даже не осознавая, что делает.
Она произнесла это вслух. На румынском. Без крика. Без истерики. Но с такой силой, будто вырвала часть своей души и бросила её в лицо той женщине. Никогда прежде Каллисто не говорила никому ничего подобного. Просто потому, что раньше рядом не было таких, кто доводил её до края. До этой чёрной точки, где кончается терпение и начинается разрушение.
И всё же — она не чувствовала вины. Ни капли. Ребекка заслужила. Даже если это звучит жестоко, Каллисто не хотела жалеть. В ней вдруг появилось странное, холодное чувство облегчения. Как будто она сняла с себя какой-то груз. Её губы дрогнули — почти невидимая, но всё же улыбка скользнула по лицу.
Кьяра заметила. Она чуть нахмурилась, уловив перемену, но ничего не сказала. Лишь сделала шаг ближе.
— Каллисто... Как ты? После всего этого... Господи, это же просто ужас. — Голос Кьяры дрожал, и в её глазах плескалось сострадание. — Я слышала, что к тебе приходил психиатр. Что он сказал?
Она подошла ближе, осторожно взяла руки девочки в свои и заглянула ей в глаза. Ладони Кьяры были тёплыми, как лето. Сердце Каллисто сжалось — но не из-за ласки, а из-за того, что ей было страшно поверить в доброту.
— Кьяра... Это было... адом, — прошептала Каллисто. — Я кричала. Умоляла эту чёртову Ребекку выпустить меня. Она... просто игнорировала. Смотрела, как будто я мебель. А эти психиатры... они задавали бессмысленные вопросы, что-то писали в свои блокноты... Мне плевать. Я не доверяю им. Никому не доверяю.
Кьяра крепче прижала её к себе и коснулась губами макушки.
— Всё будет хорошо, Калли. Всё обязательно будет хорошо... — прошептала она, почти как заклинание.
Но хорошее не держится долго. Никогда не держится. И у Каллисто оно тоже скоро закончилось. Психиатры решили: ей нужно «лечение». Психиатрическая больница. Дурдом — так она для себя это назвала. Сначала она билась, говорила Кьяре, что сбежит. А потом вдруг подумала: может, там будет не хуже, чем здесь?
Как же она ошибалась.
Первые дни были обманчиво спокойными — график, прогулки, еда. Всё по распорядку. А потом вернулся тот психиатр. И начался настоящий ад.
Её перевели в отделение для тяжёлых случаев. Каллисто было страшно до дрожи: там действительно были больные люди, а она — нет. У дверей не было ручек. Кровать — каменная. Еду стали выдавать пореже, и она была мерзкой. Её пичкали таблетками, кололи. Она кричала, что здорова, просила остановиться — но для врачей это было лишь подтверждением диагноза. Они связывали её, запирали в темной комнате на дни. Она рыдала, проклинала всех на румынском: каждого врача, особенно того психиатра.
Она молила, чтобы её вернули обратно. Вспоминала семью.
Беллатрису — как она обнимала её, водила по саду.
Сириуса — как они вместе убегали от Кикимера.
Регулуса — младшего братца, над которым подшучивали, но всегда извинялись после.
Нарциссу и Мёду — как делилась с ними секретами.
Тётушку Бургу — такую строгую, но любящую.
Маму и отца — ночные походы на пляж, потому что солнце обжигало их кожу.
Мама, что пугала их, превращаясь в летучую мышь и налетая из темноты. Каллисто, которая с самого детства умела летать рядом с ней.
Но после их смерти — она больше не могла. Как будто часть её умерла вместе с ними.
Однажды её поселили в палату с пожилой женщиной. Та была темноволосая, уставшая, но с пронизывающим взглядом. Она подошла, посмотрела прямо в глаза Каллисто и прошептала:
— Я вижу твой страх, дитя. Но ты не из тех, кто должен бояться. Не показывай им ничего. Ни слёз. Ни злости. Чем больше ты пытаешься доказать, что ты здорова, тем больнее они делают. Молчи.
С того дня Каллисто замолчала. Она больше не плакала. Не смеялась. Ничего не чувствовала. Когда внутри всё клокотало, она щипала себя — если ты даже не можешь сдержать слёзы, какой из тебя вампир?
Но с той женщиной, с Розеттой, она разговаривала. Часто. Долго. Розетта рассказывала о своей жизни, делилась мыслями. И давала советы. Мудрые, тонкие, сильные. Каллисто слушала её с восхищением. Всё остальное исчезало — только их разговоры были настоящими.
Прошло восемь месяцев. Каллисто стала другой. Каменной. Ни одной эмоции. Ни одного срыва.
В ноябре её вернули в приют. Амелия, сменившая Ребекку, едва узнала её — в этой девочке не было ни души, ни голоса. Только тень. Но она промолчала, положила руку ей на плечо и повела. Каллисто вдруг остановилась. Что-то забыла.
Выдернулась и побежала обратно — в знакомую палату.
Розетта сидела у окна. Смотрела на небо.
— Уходишь, Каллисто?
Каллисто кивнула, подошла ближе и крепко её обняла.
Розетта сначала застыла, а потом обняла её в ответ.
— Спасибо, Розетта. За всё. Ты стала мне как друг...
Lasă-ți să devină mai ușor. Adevărat. Chiar dacă nu o văd, Rozetta.Пусть всё станет легче. Правда. Даже если я не увижу этого, Розетта.Рум
— Не забывай, дитя, — прошептала Розетта. — Ты не слабая. Ты сильнее, чем кажешься. Я чувствую: впереди у тебя будет только хорошее.
Прошёл всего один день после того, как Каллисто ушла, — и в больнице прогремел взрыв. Загадочный, внезапный. Многим пациентам каким-то образом удалось сбежать. Почти все врачи погибли.
Каллисто узнала: Розетта сбежала. Она выжила. И это обрадовало её так сильно, что она даже не обратила внимания — все, кого она прокляла, мертвы."
— Потому что... Просто так думаю. Ничего серьёзного.