Горькое похмелье
Северус Снейп стоял у окна в гостиной дома на Тисовой улице и смотрел, как Питер Петтигрю возится с какой-то веткой. Всё это было предисловием к кошмару, который вот-вот должен был случиться. Он чувствовал это кожей.
Когда Питер ушел, а Сириус Блэк что-то громко и возбужденно зашептал Джеймсу, Снейп понял, что больше не выдержит. Он развернулся и, не прощаясь, аппарировал прямо с крыльца, с хрустом сломав несколько половиц. Пусть Поттеры сами разбираются со своим счастьем.
В Лондоне он бродил по грязным улочкам, пока не наткнулся на маггловский клуб. Звуки музыки, резкий запах пота и дешевого алкоголя ударили в нос, когда он толкнул тяжелую дверь. Он ненавидел это место. Он ненавидел магглов за их шум и бессмысленность. Но больше всего он ненавидел себя за ту боль, которая разрывала грудь.
Он пил. Очень много. Огневиски не было, только какая-то мутная маггловская жидкость, от которой немели губы, но не становилось легче. В голове пульсировала одна мысль: Лили ждет ребенка. Ребенка от Поттера.
Он не помнил, как оказался на улице, не помнил лица той девушки. Кажется, у неё были рыжие волосы, но в темноте и в его мутном сознании они показались ему красными, как закат. Всё, что случилось той ночью, было не актом страсти, не поиском утешения. Это была попытка уничтожить себя, стереть в порошок.
Через девять месяцев Снейп уже хоронил Лили. Стоял под проливным дождем на кладбище и чувствовал, как его собственная душа рассыпается в прах. Жизнь превратилась в череду серых, безвкусных дней, наполненных варкой зелий и ненавистью.
А потом появилась она.
Мать, та самая случайная девушка из клуба, выследила его через Министерство магии. Она не хотела ребенка. У неё была своя жизнь, свои планы. Она просто пришла к воротам Хогвартса, держа на руках маленький сверток, и сунула его в руки опешившему Снейпу.
— Это твое, — бросила она. — Мне оно не нужно.
Снейп, всё ещё носящий траур по Лили, онемевший от горя, посмотрел на ребенка. Из свертка на него глянули глаза. Глаза, которые он видел каждую ночь в своих кошмарах. Но эти были не просто похожи. Эти были его собственные — черные, бездонные, но смотревшие с какой-то пугающей, детской требовательностью. Остальное лицо тоже было его. Та же бледность, тот же крупноватый нос, тот же упрямый изгиб губ.
Он хотел отказаться. Хотел сказать, что это ошибка, что он не может, что его сердце разбито и в нём нет места ни для кого другого. Но девочка вдруг крепко схватила его за палец, которым он попытался поправить одеяльце, и не отпускала.
Глядя в эти до жути знакомые глаза, Снейп прошептал имя, которое уже год не мог произносить вслух без содрогания:
— Лили...
Но тут же одернул себя. Нет. Это имя принадлежало только одной, той, кого он потерял. Та, кого он любил. Давать его этому ребенку было бы кощунством. И в то же время это имя само срывалось с губ, так сильно напоминал о ней этот маленький человечек. Не внешностью, нет. А чем-то неуловимым, что он чувствовал сердцем.
Он покачал голову, прогоняя наваждение.
— Ты будешь... Лилит, — сказал он тихо, будто пробуя имя на вкус. Оно было почти таким же, но другим. Как и его жизнь теперь. Похожая на прежнюю, но бесконечно чужая.
Так у Северуса Снейпа появилась дочь. Копия отца внешне — с его бледностью, черными глазами и острыми чертами, и копия характером — молчаливая, настороженная и невероятно упрямая. Единственное, что в ней напоминало о той, кого он потерял, было имя, которое он ей дал: Лилит