=
Джордж остолбенел. Она, в самом деле, произнесла эти слова, или у него что-то стряслось со слухом?
— Ты совсем сошла с ума? — пораженно спросил он, недоуменно глядя на нее и пятясь назад вдоль клетки.
Беллатриса на коленях бросилась за ним.
— Нет, Джордж, это нужно мне, как воздух, понимаешь? Чтобы я могла жить!.. Когда его не стало, я все равно, что умерла. Ты его гибелью наказал меня сильнее... страшнее, чем если бы бил, унижал, и... — женщину задушил новый поток слез. — Ребенок — мой единственный шанс... Я хочу, наконец, дать жизнь человеку... Любая женщина имеет на это право... И я... Помоги мне.
Джордж растерялся и мучительно размышлял, стоит ли верить своим ушам. Она продолжала причитать и молить, а слезы лились и лились из её глаз, и, казалось, их поток никогда не иссякнет. Юноша сел на кровать Фреда и постарался очистить разум для применения легиллименции. Он должен выяснить правду, должен понять, что это на неё нашло, и какими фокусами она задумала окончательно размягчить его мозги, заставить потерять бдительность.
Скользнув украдкой по краешку её разума, Джордж, к своему ужасу, осознал: все, что она, снедаемая отчаянием и болью, только что выпалила ему — правда. Ни капли ненависти не промелькнуло в хаосе ее мыслей и эмоций. Да, что там... В ней почти не осталось никакой воли, никакой силы, только страх, что он может отказать ей. А еще в глубине сознания слабой искоркой мерцала хрупкая надежда. Это было так ново, так необычно: ощущать нечто светлое в ее рассудке. Джордж уже видел этот свет, когда сканировал ее мысли во время ее сна. Он вспомнил, каким огромным, ни чем и ни кем не сдерживаемым счастьем была полна Беллатриса Лестрейндж, когда во сне укачивала на руках младенца. Их ребенка... Юноша содрогнулся при воспоминании о самом себе из ее сна: зверюге в обличье человека, насмерть забившем беспомощную кроху.
«Надо же... Она как в воду глядела, как чувствовала, что я стану убийцей этого малыша», — едва дыша от презрения к самому себе, подумал Джордж, покидая её разум.
Что с ней творилось сейчас? Джордж не верил тем картинкам, что вставали перед ним, как наяву. Ведь она, наверное, впервые в жизни испытывала чувства, запредельные для неё ранее: любовь и нежность. Пожирательница Смерти любила этого ребенка, которого потеряла по его вине. Любила, как могла любить только она — безумно, неистово... Юноша усмехнулся про себя: ничего удивительного, Беллатриса ведь сумасшедшая. И она хотела любить другого, будущего ребенка, если бы только он согласился вновь сделать её матерью.
Джордж вышел из ее сознания и вздрогнул. Конечно, он не согласится. Никогда. Он никогда больше не будет с ней спать, и, тем более, сознательно делать ребенка этой чокнутой. Именно таким будет его наказание за все, что она сотворила: за боль и ужас, причиненные ею другим людям. За смерть Фреда, наконец...
Беллатриса рыдала навзрыд.
— Я все знаю теперь, Джордж, — повторяла она, размазывая по щекам слезы грязными от крови их ребенка руками. — Ты добился своего. Я знаю, что ты чувствовал. Мне ничего не стоило оградить себя... замуровать все свои чувства, когда ты меня пытал, и когда я сама пытала людей... Моя душа питалась тьмой, жестокостью, страданием. Но от ЭТОГО я не могу отстраниться. Не могу жить дальше... Не жить... Существовать... Пожалуйста, я сделаю все что угодно, я никогда не ослушаюсь тебя. Ты можешь убить меня сразу после рождения ребенка. Просто дай мне родить его, хотя бы раз в жизни прижать к груди, поцеловать в лобик. Умоляю...
Джордж смотрел на свою безумную пленницу и не мог поверить. Вернее, не хотел верить ничему: ни ее словам, ни тому, что творилось в ее сознании. Да после его неумелой операции, она, может, окончательно потеряла способность иметь детей.
— Белла, это все гормоны... — сдавлено пробормотал он, вспоминая о том, что читал совсем недавно о последствиях искусственного прерывания беременности. Когда шли приготовления к этой ужасной магическо-хирургической процедуре, он мимолетно отметил, что после кошмарной манипуляции, которой должна была подвергнуться Беллатриса, необходимо пропоить пациентку рядом специальных зелий, восстанавливающих репродуктивную функцию после подобной операции, чего он так и не сделал. — У тебя шок после выкидыша.
Джордж в изнеможении поднял глаза к потолку их надежно спрятанного под магазином убежища. Как же так? С чего бы это вдруг он только что назвал ее Беллой? И как же так случилось, что она научилась плакать и страдать по-настоящему.
— Джордж, пожалуйста, — задыхаясь, молила женщина. — Дай мне шанс. Всего один шанс. Я никогда, никогда не больше не ослушаюсь тебя. Я сделаю все, что ты захочешь... Буду самой послушной, самой смирной. Буду сидеть здесь тише воды и ниже травы и ни разу не побеспокою тебя ни дурацкими выходками, ни надоедливыми просьбами.
Джордж просто ушел. Ему было невыносимо слушать все это. Только вот желание убивать ее пропало. Слишком уж явственным было перевоплощение жестокой беспощадной психопатки в обыкновенного, убитого горем от потери ребенка человека. В самого обычного человека, страдающего, как все люди, питающего надежды, лелеющего мечты.
Следующие несколько дней Джордж по возможности старался избегать встреч со своей пленницей. Он приносил ей еду, воду, запоздало поил лечебными зельями, приготовленными в кухне наверху, но слушать все те сбивчивые просьбы, что она обращала к нему дрожащим голосом, встав на колени, наотрез отказывался.
На пятый день Беллатриса заболела. Она лежала на своем убогом ложе, сжигаемая терзающим жаром, и Джорджу вновь пришлось лечить ее. Он не знал, зачем делал это. Может, и не нужно было. Теперь, когда она перестала быть для него объектом для мучений и издевательств, зачем, вообще, было продолжать держать в своем доме эту полумертвую, истерзанную физическими и душевными страданиями женщину? Только вот отдать ее мракоборцам теперь он тоже не мог. К Трелони не ходи, что ее отправят в Азкабан без всякого суда и следствия. Всем и без каких-либо разбирательств доподлинно известно, что она натворила когда-то. Да, когда-то... давно, до того, как оказалась в его доме, в этом подвале. Выжив здесь, пройдя через горнило его ненависти, жестокости, через девять кругов ада, полного лишений, унижений и боли, через потерю малыша, она стала другой женщиной. Он словно провел ее по тлеющим, но так и не остывшим до конца углям чувств тех людей, что подвергались её мучениям, а благодаря ребенку, которого он дал ей, она впервые познала любовь. Ей пришлось идти к этому чувству слишком трудным и рискованным путем — через страдания и боль. Любви нельзя научиться, ее надо создать, вылепить, изваять, точно произведение искусства, из самых тонких флюидов души, проникнуться ею, как чем-то возвышающим и недоступным многим, очиститься ею от всех мерзостей, что были когда-то неотъемлемой частью жизни. Только такое чувство было способно окончательно превратить дьяволицу в женщину, очеловечить ее, и если все это произошло с ней, он уже не вправе судить Беллатрису Лестрейндж за прошлое. Того, что она пережила за эти месяцы, хватило бы с лихвой на любого самого сильного и выносливого мужчину.
Джордж не отходил от ее кровати, пока она лежала, сжигаемая жестокой лихорадкой. Спал прямо в клетке, сидя около её на полу. Почему-то он точно был уверен в том, что она ничего не сделает ему. Ни ему, ни кому бы то ни было еще. Все ее сны, в которые он время от времени нагло проникал, были о ребенке. О младенце с рыжим пушком на голове. Это просто сводило с ума.
Джордж проснулся, чувствуя сильную эрекцию. Он помнил, что заснул в полусидящем положении на ее кровати в клетке. Юноша медленно приоткрыл глаза и едва не задохнулся от увиденного: перед ним на коленях стояла Беллатриса. Она стояла перед ним на коленях, расстегнула его брюки и водила языком по его пенису, придерживая у основания рукой.
— Какого черта ты делаешь? — тихо спросил он.
— Пожалуйста, не говори ничего, просто расслабься, — шепотом попросила женщина, вновь проведя по головке теплым языком. — Я все сделаю сама.
Юноша не мог и не хотел останавливать ее, ибо желание, нахлынувшее, казалось, из ниоткуда, забурлившее в крови подобно кипятку, забрало целиком и полностью все его существо. Он позволил ей обхватить свой член губами, глубоко вошел в горло, после чего прикрыл глаза, наслаждаясь ее ласками. «Еще одна минутка, и я все это прекращу», — проносились в его голове обрывочные нестройные мысли, но он не прервал страстные ласки Беллатрисы ни через минуту, ни через две. Что же она творила? Как легко и томительно сладко язык Пожирательницы Смерти обводил все самые чувствительные места на его мужском органе. Неужели она готова унижаться до такой степени, пойти на все ради этого чертова младенца? Очевидно, она действительно очень сильно этого хотела. Только вот он не собирался делать ей никакого ребенка... И, в то же время, не хотел, чтобы ее губы останавливались. Джордж с шумом втянул в легкие воздух, стараясь взять себя в руки. Ничего не выходило. Возбуждение, разлившееся от паха по всему его телу, поглотило юношу без остатка. Он так давно не испытывал подобных ощущений и не собирался лишать себя малой толики удовольствия, которое Беллатриса Лестрейндж готова была подарить ему в обмен на малыша.
«А ведь в самом начале, когда я только что притащил ее сюда, мне бы в голову не пришло изнасиловать ее таким вот способом. Она бы, точно, сомкнула зубы так, что оставила бы меня калекой», — подумал вдруг Джордж, прошипев вслух что-то невнятное после ее очередной, слишком откровенной ласки.
Он не остановил ее, когда Беллатриса уселась на него верхом и ввела в себя его член. Ее дыхание было чуть прерывистым, а внутри она была влажной. Джордж распахнул глаза. Беллатриса взглянула на него испуганно и торопливо заерзала на нем, не желая прекращать то, что задумала.
— Прости, ты хочешь, чтобы мне было больно? — дрожащим голосом спросила она. — Чтобы я была сухая внутри? Я все сейчас сделаю... Мне нужно всего несколько секунд и холодная вода... Я все сделаю, Джордж, все, что ты захочешь.
Юноша почувствовал себя ужасно. Выходит, она считает его обыкновенным садистом, который способен получать удовольствие от секса с женщиной, только причиняя ей боль, что ему не нравится, когда женщина нежится от блаженства, ощущая его объятия, его тело?
— Не надо, — шепотом остановил он Беллатрису, придержав ее за талию.
Она облегченно вздохнула и чуть двинулась, успокоенная его жестом. Джордж расстегнул несколько пуговок своей рубашки, надетой на ней, и коснулся рукой груди. Раньше он никогда не дотрагивался до нее так... Бережно, словно изучал незримые знаки её тела. Он привык причинять ей боль и никогда не ласкал, занимаясь с ней сексом. А сейчас ему хотелось поступить наоборот. Джордж сам себе не мог бы объяснить, что им двигало, только желание быть нежным, совсем другим, не таким, каким она помнила его, перевешивало все доводы разума.
Грудь ее, до сих пор нетронутая материнством, была довольно-таки роскошна для женщины ее возраста. Прикосновения к женскому телу отдавались в нем самом будоражащими импульсами. И ее грудь тоже реагировала на его ласку; она налилась, соски затвердели. Юноша не удержался и, чуть приподнявшись, дотянулся и обхватил один губами, потом обнял Беллатрису за талию и прижался к ней, как можно сильнее, чувствуя, как начинает покалывать его кожу, ставшую вдруг не в меру чувствительной и отзывчивой, как ее спутанные, забывшие о щетке темные волосы щекочут его щеки и шею. Она была великолепна в своей незатейливости, беспорядочной, немного неумелой торопливости и желании отдавать себя. Беллатриса стиснула плечи Джорджа, цепляясь за него с беспомощным выражением на лице, точно утопающий за самую тоненькую соломинку. Глаза ее были закрыты, и лишь время от времени длинные пушистые ресницы взлетали вверх, словно их обладательница желала взглянуть ему в лицо, понять, каково ему, что он чувствует. Она двигалась и двигалась и, казалось, целиком сосредоточилась на том, чтобы доставить ему как можно большее удовольствие. Джордж, зажмурившись, словно маленький мальчик, ласкал губами и языком ее грудь. Почему она молчит? Ну, почему она молчит? Неужели ей неприятно? Может, даже противно, и она отдалась ему только ради младенца, а не ради него самого. Неописуемые ощущения, охватившие тело, понемногу притуплялись от недоумения и отсутствия реакции с ее стороны. Тут Беллатриса, словно прочитав его мысли, а может, просто почувствовав его смятение, откинула голову назад и тихо застонала. Вырвать из ее груди стон удовольствия, а не боли... не отвращения — это в ту секунду было пределом желаний Джорджа Уизли. Все внутри него точно воспарило к небесам. Да, да... Только так. Так... Он хотел слышать это! Не бешеные крики и проклятия, а легкий сладкий стон. Низкие гортанные звуки, вырывавшиеся из ее уст, кружили голову, сводили с ума, возвращали его к жизни. Значит, он способен быть любовником, возлюбленным... Он больше не насильник, не чудовище!.. И она может наслаждаться вместе с ним. Юноша обхватил ее одной рукой за талию, а второй — за ягодицу и задал свой темп, удобный для него, такой, какой ему был нужен.
Подступал момент истины, и по мере приближения к нему женщина в его объятиях приобретала для него особый шарм, мало того, она начинала казаться ему верхом совершенства. Ни у кого еще Джордж не видел столь длинной изящной шеи, которая просто притягивала его поцелуи. На него внезапно накатила уверенность, что прекрасней Беллатрисы Лестрейндж нет никого во всей вселенной. С чего он это взял, тоже было непонятно. По крайней мере, он не помнил еще одних таких полных, нежных грудей, худеньких хрупких плеч, чувственных, раскрасневшихся губ.
Желанный миг освобождения был совсем близок, когда у Джорджа неожиданно включился разум. Напрягшись всем телом, он быстро приподнял Беллатрису за бедра, вырвался из блаженного тепла её лона и с коротким глухим стоном излился ей на ногу.
Этот маневр молодого мужчины, похоже, доконал его любовницу. Беллатриса рухнула на пол и прислонилась головой к кровати.
— Ну, почему? Зачем, зачем ты это сделал? — спросила она. В ее голосе закипали горькие слезы разочарования.
— У нас с тобой никогда не будет детей, Белла, — упрямо заявил Джордж, переводя дыхание и облизывая губы.
— Но у меня нет другой жизни, — плача, говорила женщина. — За стенами твоего дома меня ждет смерть. Впрочем, как и в этих стенах... Я ведь все равно зачахну с тоски. В любом случае, у меня есть только ты.
Джордж, чуть выгнувшись, застегнул брюки и с удивлением взглянул на ведьму. А ведь это — чистая правда: она полностью находилась в его власти. Жизнь и смерть Пожирательницы были в его руках, а теперь еще она целиком и полностью зависела от него в своем единственном желании — иметь ребенка.
С тех пор он больше не заходил в ее клетку, не дотрагивался до нее и не давал ей возможности коснуться себя, чтобы, не дай Мерлин, подобное безумие не повторилось. Правда, подолгу оставался с ней. Ничего не говорил, просто смотрел на нее, порой залезал в ее сознание. То, что ему удавалось мельком выхватить из беспорядочного клубка её мыслей, приводило юношу в полное смятение. Он старался не задумываться всерьез о том, что видел, что чувствовал и переживал вместе с ней. То краткое их единение в последующие дни чуть поблекло и воспринималось им самим, как нечто запредельное, точно странный сюрреалистичный сон. Джордж не говорил ей ни слова, и Беллатриса тоже молчала. Даже о ребенке не заикалась. Правда, Джордж знал, что ее желание стать матерью никуда не делось. Каждый из снов Беллатрисы Лестрейндж, по которым он «путешествовал» втихомолку при помощи легиллименции, не обходился без присутствия младенца. Малыши были каждый раз разные: голубоглазый рыжеволосый мальчик, темноглазая маленькая шалунья с завивающимися черными волосиками... А один раз ей приснился малыш нереальной красоты со светлыми, как у ее сестры Нарциссы, волосами и черными глазами. Каждый из детишек был во сне безумно желанным и любимым, а сама она рядом с ребенком чувствовала себя счастливой и умиротворенной.
Одного Джордж так и не смог понять: догадывалась ли Беллатриса о том, что он может читать ее мысли и сны. Сопротивления вторжению он не ощутил ни разу. Джордж знал, что эта дама весьма искусна в окклюменции, так, может, она каким-то непостижимым образом ухитряется подменять картинки и показывает ему не то, что чувствует, о чем мыслит на самом деле?
Эта мысль, приходившая, время от времени, Джорджу на ум, пугала его. В такие минуты он совсем не знал, что и думать. Конечно, раздумья — раздумьями, но его интуиция, некое шестое чувство подсказывало ему, что Беллатриса не лжет, что сейчас она — настоящая. Невозможно подменить чувства, а он ощущал их флюиды почти физически. И это тоже пугало. Пугало потому, что ей удавалось заставлять его чувствовать то же, что и она, ощущать ее желания, точно свои собственные.
Ему с трудом удавалось прорываться на свободу сквозь толщу ее мощной энергетики. Когда воздействие ее мыслей и чувств было чрезмерно велико, Джордж спасался тем, что покидал подвал и сам дом в Косом переулке и убегал куда-нибудь подальше. Иногда он навещал друзей, братьев, родителей. Часто просто бродил, где придется. Он готов был пойти на что угодно, лишь бы отвлечься от назойливых мыслей об этой женщине и об ее странных желаниях и чувствах. Обдумав все, как следует, Джордж, кажется, был изумлен. Изумлен и растерян. С грустью он был вынужден признаться самому себе в неутешительной реальности: все пошло не так, как он планировал, если, конечно, жажду мести вообще можно хоть как-то просчитать, вычислить, оценить её масштабы с холодной головой. Ведь он сам, когда тащил ее к себе домой, даже не задумывался над конечным исходом и всеми последствиями своего спонтанного неукротимого желания отомстить любой ценой. И теперь, неясно, что из всего этого вышло.
Все то, что происходило с ней сейчас, согласно элементарной логике, должно было радовать юношу. Еще бы, ведь он сумел сломать самую жестокую и неуправляемую Пожирательницу Смерти. Однако, вместе с тем, ему удалось научить ее чувствовать, переживать, страдать, мечтать о прекрасном, о простом человеческом счастье, о любви, наконец. Как же так выходило, что, порой, то самое прекрасное, что касалось его самого, просто ставило его в тупик, заставляло напрягаться и нервничать, переживать и сомневаться в правильности всего происходящего. Может, все оттого, что ему было сложно воспринять все случившееся, как нечто реальное. Неужели все перемены в ней возможны после всего, что он с ней сделал? Разум опровергал все предчувствия и ощущения, но они понемногу становились фактами, против которых любой разум бессилен. Да, все так и есть: она хотела ребенка, и других мужчин в ее окружении не было и не предвиделось. Конечно, все это уже слишком...
Джорджу приснился очень необычный, но прекрасный сон. Беллатриса, его Беллатриса, улыбалась ему, и её густые шелковистые темные кудри обрамляли ее лицо, развеваясь от легкого ветерка. В черных, как ночь, глазах чудесным образом отражалось яркое солнце. Вот она подошла к нему, слегка потерлась своим маленьким носиком о его нос и поцеловала. Её поцелуй был нежен и сладок; так целуют того, кого бесконечно любят. Никогда раньше он не целовался с ней, но точно знал, что вкус этих губ бесконечно желанен для него. Он словно на самом деле ощущал их. Осознание того, что поцелуй Беллатрисы — вовсе не сон, пришло не сразу. Юноша приоткрыл глаза. Никакого солнца не было, он сам все там же, в прежнем грязном подвале, в полумраке которого он много дней издевался над ней. Волосы ее, по-прежнему, были спутаны и грязны, а лицо выглядело исхудавшим и бледным. Только вот целовала она его взаправду. Джордж осторожно нащупал палочку, лежавшую рядом на кровати, и направил ее своей пленнице прямо в горло.
— Как ты выбралась из клетки? — голос его был спокоен, разве что едва различимые угрожающие нотки проскользнули в нем, когда Джордж бестрепетно, почти холодно отчеканил эту фразу.
Беллатриса отпрянула от него и слегка улыбнулась краешками губ. Почти как во сне. Этого не могло быть, такие вещи оказывались запредельными для его понимания.
— Магия, — просто сказала она.
Джордж приподнялся с постели и продолжал угрожающе направлять палочку на ведьму. Стало быть, она все-таки смогла собраться с силами. Пока он мучительно размышлял о ее мыслях и чувствах совсем другого свойства, она сконцентрировала всю свою магию и совершенно запросто колдовала вот так, без всякой палочки.
— Прости, ты так сладко спал, — продолжала женщина, опустив голову. — Это было глупо.
Она поднялась на ноги и сама зашла в открытую дверь клетки. Бросив на него извиняющийся и, вместе с тем, призывный взгляд, села на кровать и отвернулась к стене.
Что же, интересно, придало ей сил и помогло собрать в кулак волю? Джордж почувствовал, что это была не ненависть, не злость, а нечто другое. Светлое. Она просто пожелала поцеловать его, и желание это помогло открыть клетку. Кто знает, может, она давно уже могла применять магию, просто не показывала этого ему? А сейчас ей захотелось быть рядом с ним, и она решилась...
Джордж нервно сглотнул и посмотрел на открытую дверь клетки с покорной Беллатрисой внутри нее. Снова тиски злости сжали его сердце: проклятая ведьма околдовала его разум, опутала, заставила сосредоточиться на ней, как на желанной женщине, и позабыть о бдительности. Правда, ему не было страшно, и он сам не понимал, почему.
Она может колдовать, стало быть, запирать ее больше не было смысла. Внезапно, юноша подумал о том, что и отвергать ее он больше не в состоянии. Ну, не хотелось ему отталкивать это хрупкое существо, безропотно сидевшее на кровати в клетке и украдкой поглядывавшее в его сторону большими печальными черными глазами... А раз не хотелось, зачем это делать.
Джордж решительным жестом отбросил палочку в сторону и направился к ней в клетку. Беллатриса с опаской наблюдала за его приближением. С каждым его шагом в ее глазах все чаще начинали вспыхивать огоньки паники.
— Не бойся, — только и успел произнести он, прежде чем стремительным движением очутиться возле женщины и поцеловать.
Она ответила на его поцелуй жадно, страстно, обхватив руками его шею и притянув к себе. В одно мгновение Джордж и Беллатриса оказались лежащими на постели. Теперь он ласкал ее медленно, точно вкушал изысканное блюдо, каким сейчас для него было маленькое, хрупкое, трепещущее в его руках женское тело. Беллатриса отвечала на его ласки самозабвенно, словно полностью растворяясь в них, как в неге.
Он чувствовал ее мысли, чувствовал, что ей безумно хорошо в эту секунду. С ним. Только с ним. Легиллименция происходила сама собой, давая ему возможность все делать так, как ей хотелось, как она желала. Джордж осторожно целовал ее лицо, шею, ушки, губы, словно боялся спугнуть, а она в этот момент прерывисто дышала и пыталась поймать глазами его взгляд.
Повинуясь странному порыву, желая что-то сломить теперь уже внутри себя, Джордж обхватил ее руку и коснулся губами потускневшей черной метки. Он целовал ее руку и чувствовал, как что-то меняется в нем самом и в ней. Беллатриса глубоко дышала, в глазах ее светилось огромное, ничем не незамутненное счастье. Джордж всей кожей ощущал, как его Белла меняется у него на глазах, в его объятиях, очищаясь от всего гнусного и мерзкого, что было в ее жизни. Его губы легко прикасались к уже изрядно потускневшему мрачному знаку, словно в их силах было стереть позорное клеймо, убрать его без следа. Им самим все эти ласки воспринимались иначе. Что ж, пусть ему придется в чем-то сломать свое «Я», но он заставит себя полюбить каждую клеточку ее тела, включая эту.
Джордж страстно ласкал ее, пока не понял, что она уже готова принять его. Тогда он бережно овладел ею, вырвав у Беллатрисы из груди протяжный стон. Она запрокинула голову и привлекла его к себе близко-близко, тело к телу. Ему было слишком легко и хорошо в этот момент, а легиллименция позволяла чувствовать, как хорошо ей. Он проникал в нее в том темпе, который ей нравился, время от времени останавливаясь на несколько мгновений, чтобы посмотреть на нее, языком высушить слезинку, выкатившуюся из-под крепко зажмуренных тонких век, хрипло перевести дыхание.
— Я твоя, — прошептала ему на ухо женщина. — Скажи мне, что я твоя.
— Моя, — эхом отозвался Джордж.
На финальном аккорде он вновь прервал мелодию их единения и выскользнул из нее, но Беллатрису это сейчас не расстроило. Она прижалась к его груди и обвила обеими руками, покрывая солоноватую от пота кожу легкими поцелуями.
Они оба немного задремали, но через некоторое время Джордж ощутил легкий голод. Молодой здоровый мужчина потратил немало сил на любовь и, не смотря на сладкую негу и умиротворение, в котором счастливо пребывал после изрядной порции полученного наслаждения, вынужден был прислушаться к настойчивым позывам, идущим из пустого желудка.
– Есть хочешь? – спросил он женщину, доверчиво прильнувшую к нему, обнявшую его обеими руками.
Беллатриса внимательно посмотрела на него и неуверенно кивнула.
Он поднялся с кровати, оделся и накинул свою рубашку на нее, сам застегнул все пуговицы, внимательно глядя при этом ей прямо в лицо, видно, пытался решиться на что-то запредельное, почти невозможное для себя, потом решительно взял её за руку и повел вверх по лестнице. Джордж не был уверен, что поступает правильно, но удовольствие, разделенное с нею, и воистину подлинная близость с этой женщиной, пережитая ими обоими полчаса назад, не позволила ему оставить Беллатрису в грязной клетке, точно животное. Темный ужасный подвал сейчас будил страшные воспоминания, и каждый дюйм в этом маленьком тесном узилище напоминал о пережитых ими мучениях.
Когда он уже открыл лаз, женщина приостановилась.
– Ты не боишься, что я сбегу? – дерзко задрав нос, спросила она.
Джордж хохотнул и прижал ее к себе, обхватив за талию.
– Куда тебе бежать от меня? – спросил он.
Беллатриса выбралась вслед за ним из потайного лаза, и когда они добрались до кухни, прижалась к его спине, прошептав едва слышно:
– Даже если бы было куда...
Джордж закусил губу, чтобы сдержать улыбку. Вот это да! Похоже, Беллатриса Лестрейндж не равнодушна к нему. Он почувствовал это и сам, но услышать подобное невольное признание от этой женщины было несравнимо ни с чем, пусть даже оно было произнесено ею фактически про себя.
– Ты можешь помочь? – спросил он, указывая глазами на сковороду.
Беллатриса виновато поджала губы.
– В моем доме еду готовили эльфы. Я никогда даже не была на кухне.
Джордж вздохнул и сокрушенно покачал головой.
– Ладно, придется научить тебя, но это потом... – сказал он, – а пока, может, примешь ванну? Я, тем временем, приготовлю нам что-нибудь.
Беллатриса просияла.
– Спасибо, – тихо проронила она, когда он помогал ей устроиться в горячей воде с душистой пеной.
Джордж улыбнулся про себя.
Самый первый день жизни наверху, в его квартирке над магазином, оказался, наверное, единственным, что прошел радужно и без напряжения. Дальше все складывалось гораздо сложнее.
Беллатриса была искусной любовницей. Джордж чувствовал, что она делала ради него все, что могла, и даже больше, чем он мог ожидать. Она отдавалась ему вся сполна, до капли, до последнего... В минуты страсти юноша принимал её неистовые ласки, как должное, но после того, как всё заканчивалось, немало озадачивался её поведением. Он ведь не давал ей повода думать, что изменил свое решение относительно ребенка. Ни капли его семени не проникало в тело Беллатрисы, по крайней мере, так, чтобы могла наступить беременность, однако ведьма с завидным упорством каждую ночь, а порой и днем, делала все для его соблазнения.
Они мало разговаривали. Джордж предпочитал читать ее мысли. Так было удобнее и... достовернее. Сны ее, как и прежде, были о ребенке, что мучило юношу. А днем... днем ее посещали довольно разнообразные мысли: беспорядочные, сумбурные, больше походящие на обрывки воспоминаний и чувств. Зачастую довольно неприятные.
Однажды Джордж, поднявшись из магазина в квартиру, застал Беллатрису сидящей на полу в спальне. Она не заметила его, очевидно, полностью ушла в себя. Он, сосредоточившись, привычно проник в её сознание и ужаснулся. Твою ж мать! Она мучительно перебирала отрывочные воспоминания о зверствах, которые творила сама. Они были просто чудовищны и, наверняка, мучили ее саму, но сама себе, а значит, ему тоже, она показалась столь ужасной, что Джордж, едва сдержал себя, чтобы не наброситься на нее и не придушить в ту же секунду.
– Ты отвратительна, – сдавлено прошипел он.
Беллатриса вздрогнула, резко обернулась и, вскочив на ноги, бросилась к нему.
– Джордж... – она задыхалась от собственных эмоций, грудь часто вздымалась, а глаза дико вращались. – Прости, что тебе пришлось увидеть такое... Я не в состоянии контролировать... Это не потому что я... Я не хочу думать об этом, но не могу...
Все ясно. Она знала, что он проникает в ее сознание. Джордж теперь даже не сомневался в этом. По крайней мере, так открыто могла бы и не признаваться... Юноша задавался мучительным вопросом о том, почему она не пыталась сдерживать его проникновений.
– Не стоит оправдываться, мне все равно противно на тебя смотреть, – скривившись, процедил он сквозь зубы.
Беллатриса проглотила комок в горле и судорожно закусила губы, не сводя глаз со своего юного любовника.
– Пожалуйста... – она нервно набросилась на пуговицы его рубашки, – давай займемся любовью.
– Нет, – возмущенно оттолкнул от себя женщину Джордж.
– Я сделаю все, что ты захочешь...
Конечно, она сделает все, в этом не было никаких сомнений. Насколько же это всё отвратительно – пытаться спасти сексом заведомо обреченную ситуацию. Джордж вновь оттолкнул ее, но Беллатрису это совершенно не остановило. Она проворно успела расстегнуть его рубашку и занялась брюками, тогда как он судорожно пытался оторвать от себя ее руки.
– Можешь трахнуть меня, как хочешь, как тебе угодно... Только, пожалуйста, не отталкивай меня... – ее голос срывался на высокие тона. Было видно, что она находилась на грани истерики.
Беллатриса продолжала бормотать, шарить руками по его брюкам и одновременно стаскивала с себя его рубашку. Как у нее получалось делать оба дела разом, Джордж сейчас был не в состоянии понять; он целиком сосредоточился на себе, в ужасе сознавая, что его тело откликается на ее действия. Значит, вот в чем заключалось коварство ее плана: она решила манипулировать им с помощью секса. «О, дела! – пронеслась злобненькая мыслишка в его голове. – Нашей дамочке захотелось потрахаться? Ну, что ж, я устрою тебе недурную вздрючку, самка».
– Заткнись, – тихо, но угрожающе выплюнул он.
Беллатриса замолчала и изумленно посмотрела на него; ее поразил неожиданностью этот агрессивный, чреватый серьезными неприятностями тон. Она даже прекратила беспорядочно шарить руками по его телу, лишь поджала губы и вновь открыла рот, явно намереваясь что-то сказать. Джордж не позволил ей вымолвить хотя бы слово.
– На колени! – последовал следующий приказ. – Молча.
Женщина тут же захлопнула рот, так и не успев произнести ни звука, лишь глубоко вдохнула и нерешительно опустилась на колени перед Джорджем. Он возвышался над ней, словно повелитель, способный казнить, миловать, награждать... Она приподняла голову, ожидая дальнейших указаний.
Джордж был вне себя от злости. Он готов был растерзать эту жалкую Пожирательницу за те чувства, которые она заставляла его испытывать. Он чувствовал бы себя гораздо увереннее, проще, если бы она сейчас взбунтовалась, взорвалась, не подчинилась ему, но, увы... Беллатриса стояла перед ним на коленях, смотрела ему в глаза с легким страхом и почти детским удивлением. На лицо ей упала непослушная вьющаяся прядка, что придавало ей эротичности и, в то же время наивности. Вот это простодушное выражение, застывшее на ее лице, безумно и гневило юношу. Нет, нужно вернуть этим чертам, глазам, губам приклеившуюся к ним намертво гримасу ненависти, злобы, коварства, возвратить её движениям столь привычные безумные ужимки. Так будет правильно.
– Руки за спину. И открой рот, – жесткий, словно плеть, приказ полоснул по слуху женщины. Она вздрогнула, но, сделав глубокий вдох, безропотно подчинилась.
Джордж раздраженно чертыхнулся: с ума сойти, она все делала так, как он приказывал. Сузив глаза, парень расстегнул ширинку, но не успел даже сообразить, что делать дальше, как Беллатриса сама высвободила его член из белья и почти благоговейно обхватила его губами. Ну, надо же, до чего она развратна и понятлива... Только не затем он милостиво позволил ей делать такие вещи, чтобы она порадовала его оральными ласками и решила, что он – вершитель её судьбы – так просто будет вестись на дешевые домогательства, точно бесхребетный кобелина. Эта сучка должна знать, что всё и всегда будет решать только он. Сам. Своей головой, а вовсе не членом.
Он обхватил руками ее голову и грубо вогнал вздыбленный пенис ей в горло, задержался там на несколько мгновений, делая ягодицами круговые движения, пока у нее не начались рвотные позывы, после чего так же резко вытащил и схватил ее за волосы, запрокинув ей голову назад, чтобы заставить взглянуть на себя. Беллатриса закашлялась и схватилась руками за его ноги, чтобы не упасть.
– Руки за спину, – холодно и угрожающе повторил Джордж. – И смотри мне в глаза.
Беллатриса задрожала всем телом, но смиренно послушалась. Он вновь сунул член ей в рот и начал быстро двигаться, глубоко вгоняя его. По щекам женщины текли слезы, когда она начинала задыхаться. Он жестоко и отчаянно трахал ее рот, время от времени задерживаясь в горле, чтобы вызвать очередной рвотный позыв, зажимал ей нос рукой, лишая её всякой возможности дышать.
Беллатриса терпела, покорно следуя всем его указаниям: не убирала из-за спины рук и не отрывала от него глаз. Время от времени, Джордж прерывался, покрепче обхватывал за длинные волосы, наклонялся прямо к ней и плевал ей в лицо. Он явно провоцировал ее, дерзко заглядывал ей глаза, словно говорил: «Ну, давай, выкини что-нибудь, дай мне повод...».
Ее всю колотило крупной дрожью, но она не предпринимала никаких попыток прервать столь унизительное для достоинства любой женщины действо. Джордж излился прямо ей в горло. Беллатриса, кажется, была готова к такому финалу и проглотила все до капли, потом, подняв на него глаза затравленного зверька, порывисто обхватила его упругие округлые ягодицы и благодарно принялась покрывать короткими беспорядочными поцелуями его пенис и яички, после чего тщательно облизала все почти до стерильного состояния.
Юноша оттолкнул от себя любовницу и покинул комнату.
Ночевать Джордж остался в комнате Фреда, но сон никак не шел к нему. Едва он закрывал глаза, как перед ним вставали её глаза: черные, полные слез и отчаяния. Он злился на себя за то, что нуждался сейчас в ее тепле и близости. Не утерпев, юноша все-таки вернулся тихонечко в свою комнату и прилег рядом с ней. Беллатриса мгновенно прильнула к нему, почувствовав рядом сильное мужское тело.
Уснуть у Джорджа по-прежнему не получалось. Голова просто разламывалась от одолевавших её мыслей. Джордж не мог решить для себя, должен ли продолжать наказывать Беллатрису дальше. Он прекрасно понимал, чего она от него хотела. Ей нужен был ребенок. Только ведь это не повод, чтобы терпеть столь ужасные выходки с его стороны. Почему она была покорна, почему подчинялась грубости, никак не сопротивлялась явному насилию? Ответа на этот вопрос Джордж не находил. Взглянув на нее, юноша зажмурился: такой беззащитной и хрупкой она выглядела во сне. Его губы, противясь желаниям хозяина, потянулись к ней. Он тихо и виновато целовал её волосы, плечи, острые лопатки, словно вымаливал прощение за содеянное им сегодня.
Теперь он старался реже проникать в ее сознание. Он понимал, что после всего того, что случилось с этой женщиной, она сильно изменилась. Или это он ее изменил?.. Он не мог сказать наверняка, была ли сейчас опасна Беллатриса Лестрейндж, но от нее прежней, точно, мало что осталось. Порой, смотреть ему на нее было просто невыносимо. Смотреть, зная, какой она была прежде, и видеть совсем другого человека. Или же все это – искусное притворство с её стороны? Часто Джордж задумывался над словами Беллатрисы о том, что он, захлебываясь местью, превратился в жестокого скота, мало чем отличающегося от нее или любого другого Пожирателя Смерти. Было мучительно признавать очевидное: она, в некотором роде, была права. Ведь он, на самом деле, совершил чрезмерно много мерзости в попытках притупить свою боль. Да, Беллатриса была виновна во многих злодеяниях, но разве Джордж Уизли – Господь Бог? Или он решил подменить собой весь Визенгамот? И где границы наказания? Сколько она еще должна выстрадать, чтобы он насытился её мучениями, точно пиявка, и отвалился от нее, оставил, наконец, в покое?
Сама Беллатриса словно и не замечала его метаний, и Джорджу ничего не оставалось делать, как только обнимать ее, целовать припухшие губы, ласкать податливое отзывчивое тело. В этом смысле его тоже многое смущало. Он был поражен, когда понял одну нехитрую вещь: ей нравилось, когда он брал её сзади. В эти минуты она бывала такой откровенной, так бесстыдно и маняще подставлялась ему, а он, откинув голову и прикрыв глаза, со всей одури грубо мял груди, сжимал её за талию, после чего резко входил в исходящее жаром и истекающее соками лоно, теряя разум от невыносимой сладости и бешеного вожделения. Странно, ведь, в основном, именно так он насиловал ее в подвале, а теперь она стонала до хрипоты, когда они оказывались в такой позиции, извивалась под ним и испытывала настолько бурный оргазм, что доводила его до сумасшествия огнем своего тела и умоляющими стонами.
Это было странно. Так не должно было быть. Между ними вообще не должно быть секса. На что она рассчитывает каждый раз, когда он овладевает ею? Что однажды он забудется и все-таки кончит в нее? Не дождется...
Может, Беллатриса надеялась, что он снова оступится. Так уж случалось в этих диких, неистовых, совершенно сумасшедших отношениях между ними, что его намерения расходились с делом. Она же видела, понимала, что Джордж не собирался убивать своего ребенка. Стоило лишь злобе и гневу завладеть его разумом, и он без колебаний сделал это, хотя, может быть, и не хотел такого финала. Теперь же, в отличие от той ситуации, она не давала ему ни единого повода для раздражения.
Джордж чувствовал, что просто растворялся в этой женщине. Она медленно, но верно вбирала в себя все его существо без остатка. Ему было очень тяжело со своей любовницей. Особенно, если учесть тот факт, что он по-прежнему ненавидел ее. Джордж действительно искренне полагал, что так оно и есть. Или старался убедить себя в этом. Только вот руки его жили собственной жизнью и сами собой нежно, едва касаясь кожи, обнимали Беллатрису, когда он овладевал ею.
Легиллименцию в отношении этой женщины он применял теперь совершенно непроизвольно. Все происходило само собой, словно это было некоей невербальной формой общения. Обо всех её мыслях, желаниях, эмоциях он привык узнавать именно этим способом. Ни с одним другим человеком у Джорджа не удавалось так полно и глубоко применять эту науку на практике. Вероятно, сказалась особая энергетическая связь, которая возникла между ними. И еще – время. Долгое время, за которое он не просто проникал в ее сознание, но и вкладывал в него свои чувства. Юноша словно подчинил себе ее разум, научился им управлять, хотя подозревал, что такие мысли рано или поздно сыграют с ним злую шутку, если он не прекратит упиваться чрезмерной самонадеянностью.
Беллатриса Лестрейндж не была идеальна. Слишком многое в ней его раздражало. Например, то, что эта несносная делала со своими прелестными волосами. Когда порой она уходила в себя, то просто садилась на пол, хваталась за прядку, долго накручивала ее спиралькой на палец, после чего завязывала на ней несколько узелков. Джорджу потом подолгу приходилось распутывать эти дурацкие колтуны и причесывать любовницу.
Она отказывалась носить иную одежду, кроме его широких футболок и рубашек. Это тоже было предметом раздражения. Да, она никуда не выходила, никто, кроме него, не видел ее, смысла наряжаться, действительно, не было, но Джордж все равно дулся, потому что она ни в какую не хотела себя приукрасить для него хотя бы чуть-чуть.
Не меньшую, если не большую досаду вызывал тот факт, что эта чертова фифа была абсолютно беспомощной в хозяйственном плане. Беллатриса вообще ничего не умела делать по дому. Все, за что бралась его незадачливая любовница, валилось из рук, разбивалось, пачкалось, терялось, а если она пыталась применить бытовую магию без палочки, выходило совсем ужасно.
Джордж косо поглядывал на ее попытки справиться с посудой или собственной прической и вздыхал. Он совсем не был уверен, в том, что ему вообще нужна эта женщина и эти безумные отношения. Отдать мракоборцам он ее, конечно, тоже не мог, поэтому однажды ночью просто тихо сказал:
– Я хочу, чтобы ты ушла.
Беллатриса подскочила на месте, поднялась гибким кошачьим движением и уставилась на него своими бездонными, почти безумными от отчаяния огромными глазами.
– Что? – только и сумела выдавить она из себя; даже столь короткий вопрос дался ей с трудом.
– Дверь магазина открыта. Ты можешь взять мантию, вещи какие захочешь... Сейчас ночь, ты можешь успеть ускользнуть. Ты свободна.
– Ты не можешь прогнать меня вот так – ни с того, ни с сего! – угрожающе, с придыханием, выпалила она.
– Очень даже могу! – тоже не выдержал Джордж и уселся на постели. – Убирайся!
Ноздри Беллатрисы раздулись от гнева, она зло сощурилась и сделала резкое движение изящными пальцами в направлении стола, на котором лежала парочка Джорджа. Юноша, словно в замедленной съемке, изумленно наблюдал, как его палочка летит по воздуху и послушно приземляется в руку ведьмы. Он не шелохнулся, внимательно наблюдая за ее рукой. Тем временем Беллатриса приставила палочку прямиком к его горлу.
– Ты не посмеешь меня выкинуть, если я этого не захочу, – хрипло заявила она.
– И что ты сделаешь? – насмешливо спросил Джордж.
Он почему-то совершенно её не боялся. Его, наоборот, вдруг начала забавлять эта ситуация. Он взглянул прямо ей в глаза, она же, в свою очередь, немигающим взглядом уставилась на него. Два хищника сошлись в немом поединке. И как знать, кто окажется сильнее. Джордж бросал ей вызов, будучи совершенно безоружным. Его глаза, словно насмехаясь над ней, говорили: «Попробуй только выкинуть хоть что-нибудь неподобающее, и я одолею тебя голыми руками». Конечно, он понимал, что вел себя чрезмерно самонадеянно в этой ситуации. Круцио Беллатрисы Лестрейндж – страшная вещь, но, вероятно, зашкаливающий адреналин дал Джорджу такой прилив сил, что казалось, он и впрямь способен на что угодно.
Она вызывающе смотрела на него больше минуты, не убирая палочку. Что-то промелькнуло в ее глазах – то ли отблеск безумия, то ли искра превосходства. Джордж почувствовал, что она на грани, и продолжать изводить ее сейчас дурацкой бравадой действительно себе дороже. Он спокойно положил руку на ее колено и тихо сказал:
– Опусти палочку.
Беллатриса тяжело дышала, грудь её высоко и яростно вздымалась. Не отдавая себе отчета в том, что делает, она, с трудом сдерживая магию, бушевавшую у нее внутри, совершила резкий выброс кистью в сторону двери, ведущей из комнаты в узкий коридорчик. Из палочки вырвался поток пламени, который, к счастью тут же потух. Вот только его дверь и часть стены превратилась в угольки.
Женщина прикрыла глаза, затем изо всей силы швырнула палочку в Джорджа и, поднявшись с кровати, стремительно покинула комнату.
Юноша выдохнул. Признаться, он ждал от нее чего-то подобного. Это был только вопрос времени. И что делать теперь, он не знал.
Сначала ему показалось, что она и впрямь решила уйти, но потом услышал какой-то шум снизу. Пришлось взять себя в руки и поспешить вслед за своей сумасшедшей любовницей.
Джордж нашел ее в той самой маленькой комнатке с комодом, что закрывала лаз в подвал. Очевидно, она пыталась отодвинуть комод. Стена была исцарапана, ногти на маленьких руках Беллатрисы содраны чуть ли не до крови.
– Белла, что ты делаешь? – устало спросил Джордж.
Она резко обернулась, он увидел, что губы женщины дрожали.
– Я хочу обратно в подвал! – тяжело дыша, заявила она.
Джордж прикрыл глаза и обреченно сел прямо на пол. Она была еще сложнее, чем он мог предположить.
– Я буду сидеть в клетке, – тем временем продолжала Беллатриса. – А ты будешь...
Она не смогла закончить, из глаз ее покатились слезы. Джордж весь сжался внутри. Видеть её такой было просто невыносимо.
– Иди сюда, – тихо сказал он, приглашая ее незатейливым жестом в свои объятия.
Беллатриса среагировала мгновенно – села рядом с ним на пол и прильнула головой к его груди. Он гладил ее по волосам, пока она не прекратила плакать. В душе Джордж не мог не чувствовать вину за то, что сотворил с этой женщиной. Наверное, было бы лучше, если бы она умерла во время битвы от заклятия его матери? А, может, правильнее было бы, чтобы Беллатрису Лестрейндж полуживой нашли мракоборцы и отправили в Азкабан, потом судили. Она бы, по крайней мере, осталась верна себе, и если погибла, то погибла счастливой. А что теперь? Он научил ее любить, но не желал давать то, чего она больше всего хотела на свете, не желал простить, обрекал на постоянные терзания.
Они просидели так некоторое время, пока она полностью не успокоилась под нежными прикосновениями его рук.
– Почему ты не восстанавливаешь магазин? – тихо спросила она.
– Не хочу... – сдавлено ответил Джордж. – От меня прежнего мало что осталось. Без Фреда...
Беллатриса подняла голову и переместилась, взяв его за руки, потом внимательно смотрела ему в лицо.
– Твой близнец... Это из-за него ты?..
Она не закончила вопрос, а Джордж уже кивнул. Он так и знал, что вопрос о том, не из-за Фреда ли он превратился в садиста, истязающего ее, рано или поздно прозвучит. Говорить об этом было непросто. Они посидели некоторое время в полной тишине. Беллатриса в это время осторожно гладила его по щеке.
– Ты никогда не смиришься с тем, что я одна из них, да?
Джордж внимательно посмотрел на женщину, сидящую рядом с ним, и покачал головой. Нет, наверное, он никогда не сможет смириться.
– А я никогда не смирюсь с тем, что ты – предатель крови! – вдруг дерзко и громко заявила она.
Джордж задохнулся от такой наглости. Некоторое время он возмущенно смотрел на нее, а его Беллатриса в этот момент лишь дерзко ухмылялась.
– Кто-то тут нарывается? – шутливо оскалившись, прорычал юноша.
И, повалив ее на пол, прикусил шею. Женщина расхохоталась.
На удивление, ее дерзкий выпад разрядил тяжелую гнетущую атмосферу, и Джорджу стало гораздо легче.
Он осторожно прикусывал ее кожу, перемежая укусы с легкими поцелуями, а она хохотала так счастливо, что хотелось рассмеяться вместе с ней, почувствовать себя беззаботным и отчаянным. Вот только ледышка неприятия и недоверия, поселившаяся в самом его сердце, не позволяла ему вернуться к этому счастливому чувству. Хотя сейчас даже сама эта ледышка напоминала о том, как его душа жила, пела и смеялась. Поэтому он просто продолжал отстраненно улыбаться; ему достаточно было просто слышать смех пускай чужой. Сам он пока был не в состоянии оценить жизнь и её бесценные дары.
Когда она выдохлась, то притихла под ним и принялась перебирать его волосы.
– Давай восстановим магазин, – наконец, сказала она.
– Я не хочу, – поморщился Джордж.
– Я помогу тебе.
– Ты – сумасшедшая, – прошептал он, вновь нежно поцеловав ее в шею. Потом неожиданно посуровел, поднял на нее глаза и серьезно заявил: – Если ты еще раз возьмешь мою палочку, я откушу вот эту наглую ручонку! – он впился шутливым укусом в тонкое нежное запястье.
Беллатриса в ответ только хищно облизнулась.
Восстановить магазин оказалось довольно просто. Все прежние товары хранились на складе. Думать сейчас о новых «вредилках» Джорджу не очень хотелось, но старые, вполне можно было пустить в оборот.
За день до открытия Джордж стоял посреди помещения, осматривал полки, проверял, всё ли в порядке, и думал о том, что это открытие «Всевозможных Волшебных Вредилок» было плохой затеей. Любая яркая коробочка, каждая игрушка, розыгрыш отдавались в сердце болезненным уколом. Что за мазохизм? Зачем он согласился на это? Ему вдруг просто захотелось расплакаться, как маленькому.
Джордж вздрогнул, когда она тихо приблизилась и обняла его за талию. Он повернулся к ней и прижал Беллатрису к груди. Ее густые темные волосы касались его подбородка. Юноша прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением хрупкого женского тела в своих объятиях. Она была такая маленькая, такая худющая, что напоминала ребенка, о котором нужно заботиться, защищать. Беллатриса Лестрейндж, урожденная Блэк – одна из самых сильных и опасных ведьм в современной магической истории – казалась такой беззащитной в его огромных руках. Джордж, наверное, никогда не признался бы себе в этом, но когда он чувствовал, как она обнимает его, в его сердце зарождалось нечто теплое и нежное. Это успокаивало и притупляло боль, словно ее объятия ставили магическую преграду между сердцем и тем, что ранило его.
В день открытия магазина собралась вся его семья, друзья, знакомые. Даже Анжелина пришла. Джордж пил вместе с друзьями и родными шампанское внизу, принимал поздравления, выслушивал лестные комплименты о том, как он хорошо выглядит и как он здорово восстановил магазин, а в это самое время его женщина тихонечко лежала на кровати наверху, запершись изнутри.
Молли, наконец, улыбалась, глядя на воспрянувшего духом, почти прежнего Джорджа.
Рон предложил брату помочь с делами, и хотя Джордж отчаянно нуждался в помощи, принять ее никак не мог. Любой помощник мог ненароком обнаружить Беллатрису в подсобных помещениях или квартирке наверху, и тогда ей конец.
В один из первых дней работы отсутствие помощника стало сказываться сильнее. На кассе стояла огромная очередь, и Джордж не мог покинуть магазин. Он прекрасно расслышал шум, доносившийся сверху. Посетители не замечали этого, ибо в магазине и так было оживленно, а вот Джордж явственно различал на слух, что происходило в торговом зале, и что происходило наверху. Едва дождавшись, когда за последним покупателем закроется дверь, юноша стремглав бросился наверх.
Картина, которую Джордж застал на его маленькой кухоньке, заставила его улыбнуться. Раньше он попросту расхохотался бы при виде столь комичного зрелища.
Беллатриса в хозяйственном порыве разрушила всю кухню. Повсюду валялись продукты, стены и мебель были обожжены, сама она была вся в саже, а кончики волос обгорели.
– Не вижу ничего смешного! – разъяренно выкрикнула она. – Твоя кухня не подчиняется моей магии!
– И за это ты решила ее уничтожить? – хохотнул Джордж.
– Она сопротивляется мне! Нет, ты представляешь такое!
Джордж приблизился к своей любовнице, но Беллатриса оттолкнула его. Тогда он подхватил ее на руки и, прижав к столу, поцеловал. Она некоторое время еще дулась, но чем напористей он был, тем более охотно и пылко она отвечала на поцелуи. Джордж принялся водить руками по ее бедрам, прикрыл глаза, дыхание его участилось... И вот тут-то всё это случилось.
Мракоборцы во главе с Гарри Поттером ворвались быстро и сразу со всех сторон. Джордж быстро оценил обстановку и расстановку сил. Сопротивление было пустой тратой сил, но юноша все же решил сделать попытку не расставаться просто так с тем, что принадлежало ему.
Он закрыл женщину у стены своей спиной и выхватил волшебную палочку.
– Опусти палочку, Джордж, - спокойно сказал Гарри. – Не вреди себе.
Юноша, тяжело дыша, бросил на друга тяжелый взгляд.
– Я не могу отдать ее вам, – просто сказал он.
Битва была короткой и бессмысленной.