Серебряный львёнок

Джеймс Поттер никогда не думал, что момент появления на свет его первенца будет похож на удар под дых. Он ждал этого дня с замиранием сердца, представляя, как возьмёт на руки крошечное существо с зелёными глазами Лили или, может быть, с его собственными, ореховыми. Представлял, как будет дразнить Лили, что у сына её непослушные рыжие вихры или, наоборот, его вечно взлохмаченная чёрная шевелюра.

Реальность оказалась совершенно иной.

Когда целитель вложил ему в руки тёплый свёрток, Джеймс остолбенел. Ребёнок, который смотрел на него мутноватым, ещё не сфокусированным взглядом, был… белым. Абсолютно, неестественно белым. Короткий пушок на головке отливал серебром, а глаза — глаза были не зелёными, не карими, а бледно-голубыми, почти прозрачными, с розоватым отливом, как у белого кролика.

— Лили… — выдохнул Джеймс, чувствуя, как подгибаются колени. — Лили, это… шутка?

Лили, обессиленная, но сияющая, протянула руки к сыну.

— Джеймс, он прекрасен. Дай мне его.

— Он не похож на нас, — слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать. — Совсем. Лили, у него даже глаза не твои. Это… так не бывает.

Лили замерла. Сияние в её глазах померкло, сменившись ледяным спокойствием.

— Что ты хочешь этим сказать, Джеймс?

А в голове у Джеймса уже лихорадочно метались мысли. Туннель. Он вспомнил, как пару раз видел Люциуса Малфоя в Косом переулке, когда Лили ходила за ингредиентами. Этот его холёный вид, платиновые волосы… А Абраксас, его отец? Тоже блондин, тоже аристократично-бледный, и в привлекательный даже в возрасте. Джеймс знал, что мысли его грязные и недостойные, но остановиться не мог. Он посмотрел на сына, потом на Лили. Белые волосы. Чуждые глаза.

— Я говорю, что он не похож ни на кого из нас, — процедил он сквозь зубы. — Ни на Поттеров, ни на Эванс. На Малфоев, может быть?

Тишина в палате стала вакуумной. Даже целитель замер у двери.

А потом Лили, несмотря на слабость после родов, со всей силы зарядила ему мокрым полотенцем по затылку. Звук получился звонким и сочным.

— Ах ты, безмозглый, ревнивый, самовлюблённый олух! — зашипела она, как разъярённая кошка. — Как у тебя языка повернулось такое сказать? Я девять месяцев носила его под сердцем, я чуть не умерла сегодня, а ты смеешь обвинять меня в том, что я якшалась с этим хорьком Малфоем?!

— Но посмотри на него, Лили! — Джеймс потирал затылок, но его голос сорвался на отчаяние. — У меня так не бывает в роду! У тебя! Он чужой!

— Он твой сын! — Лили прижала Гарри к груди, и её глаза наполнились слезами. — И если ты не способен это принять, то убирайся. Немедленно.

Джеймс выскочил в коридор, хлопнув дверью. Стыд уже начинал подниматься откуда-то изнутри, смешиваясь с дикой, нелогичной ревностью и страхом.

Он не пошёл домой. Он аппарировал в больничное крыло Святого Мунго, выискивая взглядом кого-нибудь из знакомых целителей. Ему повезло — в коридоре он столкнул с пожилым колдомедиком по фамилии Стикни, который когда-то лечил его от сломанной ключицы после квиддича.

— Мистер Поттер? — удивился целитель. — Вы здоровы? На вас лица нет.

— Скажите, — выпалил Джеймс, хватая его за мантию. — У ребёнка. У моего сына. Белые волосы и красные… ну, почти красные глаза. Это… это какая-то болезнь? Проклятие? Это передаётся?

Целитель Стикни нахмурился, но, увидев искреннее отчаяние и непонимание молодого отца, смягчился.

— Пройдёмте в мой кабинет, мистер Поттер. Думаю, я могу вас кое в чём просветить.

В кабинете целитель объяснил ему про альбинизм. Про то, что это врождённое отсутствие пигмента, что это редкость, но случается и в семьях волшебников, и у магглов. Что глаза кажутся красными из-за просвечивающих сосудов, а на самом деле они могут быть голубыми или серыми. И что это никак не связано с родством.

— Ваш сын унаследовал рецессивные гены от вас обоих, — терпеливо говорил Стикни. — Это не проклятие, не измена и не знак тёмной магии. Это просто особенность. Он будет прекрасно видеть при тусклом свете, но ему понадобятся зелья для защиты кожи и глаз от яркого солнца.

Джеймс вышел из Мунго с тяжёлым сердцем. Ему было стыдно. Но червь сомнения грыз его изнутри.

Следующие два дня он был сам не свой. Он улыбался Лили, приносил ей цветы и искренне восхищался сыном, но в глубине души противная мыслишка: «А вдруг?» — не исчезала.

И тогда он решился на подлость.

У Сириуса, его лучшего друга, были связи везде. В том числе и с одним зельеваром, который делал «тесты на родословную» — дорогие, полулегальные, но точные. Джеймс под каким-то благовидным предлогом взял у Гарри несколько волосков и сходил к зельевару, пока Лили спала.

Три дня ожидания стали адом. А когда он получил запечатанный конверт с гербовой печатью и развернул пергамент дрожащими руками, то прочёл: «Вероятность отцовства Джеймса Флимонта Поттера в отношении объекта исследования — 100%».

Он выдохнул. И тут же его накрыло ледяной волной отвращения к самому себе.

Он пришёл домой, молча взял Лили за руку, увёл в спальню и, глядя в глаза, рассказал всё. Про свои гнусные подозрения, про целителя, про тест. Лили слушала молча. А когда он закончил, она не ударила его. Она просто заплакала.

— Как ты мог, Джеймс? — тихо спросила она. — Я люблю тебя. Я выбрала тебя. А ты… ты усомнился во мне, едва увидев нашего малыша.

Джеймс рухнул на колени, обнимая её ноги, и разрыдался сам, прося прощения. Он клялся, что готов всю жизнь носить её на руках, что он дурак, что он недостоин. Лили долго молчала, но потом положила ладонь ему на голову.

— Ты действительно дурак, Джеймс Поттер. Но ты мой дурак. И Гарри — твой. И если ты ещё хоть раз посмеешь… — она не договорила, потому что он зацеловал её руки и лицо, бормоча слова

Время шло. Гарри рос.

Он действительно был необычным ребёнком. Белые, как лунный свет, волосы, которые вились точно так же, как у Джеймса, вечно торча в разные стороны. И глаза — они посветлели, став бледно-голубыми, с заметным красноватым оттенком в темноте. Лили научилась колдовать лёгкие чары затенения над его кроваткой, а Джеймс купил специальные очки с дымчатыми стёклами, чтобы сыну было комфортно гулять в солнечные дни.

И чем старше становился Гарри, тем больше Джеймс замечал в нём себя. Не внешне, а внутри. Та же упрямая складка между бровей, когда он пытался дотянуться до игрушки. Тот же заливистый смех, когда Сириус подкидывал его к потолку. Та же отчаянная смелость, когда он, делая первые неуверенные шаги, бросился «защищать» Лили от большого плюшевого тролля, подаренного Ремусом.

Джеймс смотрел на сына и чувствовал, как сердце распирает от гордости и любви. Ему было стыдно за свои первые мысли. Как он мог сомневаться? Этот ребёнок — плоть от плоти его. И пусть у него белые волосы, он — Поттер. Самый настоящий.

— Ты мой маленький лунный зайчик, — шептал он Гарри по ночам, укачивая его. — Мой серебряный львёнок.

Гарри гукал в ответ, хватал отца за нос пухлой ручкой и лепетал что-то на своём младенческом языке, и Джеймс таял.

***

31 октября 1981 года

Вечер выдался ветреным. За окнами Годриковой Впадины завывал ветер, бросая в стёкла пригоршни сухих листьев.

Гарри, которому недавно исполнился год, сидел на коленях у отца и сосредоточенно пытался ухватить его палочку. Джеймс, смеясь, уворачивался, дразня сына.

— Папа! — требовательно сказал Гарри, протягивая ручки. — Дай!

— А волшебное слово? — подмигнул Джеймс.

— Да ладно тебе, Джеймс, он ещё маленький, — улыбнулась Лили, накрывая на стол. Она поставила тарелку с тушёными овощами — Гарри уже вовсю ел «взрослую» еду, к восторгу отца, который считал пюре из баночек «не мужской едой».

Внезапно Гарри замер. Его бледно-голубые глаза, которые в сумерках казались почти фиолетовыми, расширились. Он уставился на дверь и заплакал — тонко, испуганно, не так, как плакал обычно.

— Тш-ш-ш, маленький, — Лили шагнула к ним, но Джеймс уже вскочил, прижимая сына к груди.

Первое, что он почувствовал, был холод. Ледяной, липкий холод страха, проникший в каждый уголок дома. Защита пала.

— Лили! — рявкнул Джеймс, голос его сорвался на крик. — Бери Гарри и беги наверх! Быстро! Что бы ни случилось — не выходи!

Он сунул сына ей в руки, на секунду задержав взгляд на белых волосиках, на испуганном личике. Гарри тянул к нему ручки, плача навзрыд.

— Па-па! — закричал он. — Папа!

— Я люблю тебя, сынок, — выдохнул Джеймс. — Лили, беги!

Лили рванула к лестнице, прижимая ребёнка к груди. Джеймс развернулся к двери, выставив палочку.

Входная дверь разлетелась в щепки.

В проёме стояла высокая фигура в чёрном балахоне. Красные глаза, горящие во тьме, хищно сощурились, глядя на Джеймса.

— Поттер, — прошипел голос, от которого стыла кровь. — Где мальчик?

— Пошёл к чёрту, Том, — Джеймс оскалился, вкладывая в голос всю ненависть. — Ты не получишь его.

Он успел послать одно проклятие, второе, но силы были неравны. Зелёная вспышка ударила ему в грудь, и Джеймс Поттер рухнул на пол, даже не успев вскрикнуть.

Наверху, в детской, Лили слышала этот звук. Она знала, что это значит. Слезы душили её, но она продолжала шептать Гарри, прижимая его к груди:

— Тише, тише, мамочка здесь. Всё будет хорошо.

Гарри больше не плакал. Он словно понимал, что нельзя. Он только смотрел на мать своими бледными глазами и дрожал всем телом.

Шаги на лестнице. Медленные, неумолимые.

— Не прячься, Лили, — прошелестел голос за дверью. — Отдай мне сына. Будь умницей, и, возможно, я сохраню тебе жизнь.

Лили встала, загораживая собой детскую кроватку. Она знала, что умрёт. Знала, что это конец. Но внутри неё горел огонь, который не мог погасить никто.

— Только через мой труп, — тихо, но твёрдо сказала она.

Дверь распахнулась.

— Как пожелаешь.

Лили умерла, защищая сына. Она не проклинала, не звала на помощь — она просто стояла между ним и смертью, и этого оказалось достаточно.

Потому что когда Волан-де-Морт направил палочку на детскую кроватку, сработала древняя магия, о которой он забыл. Жертва чистой души, кровь, отданная за другого, создала защиту, которую не мог пробить ни один тёмный маг.

Заклятие отскочило от малыша, ударило в самого Тёмного Лорда и разорвало его на части, оставив лишь кучу одежды и слабый, угасающий дух, уползающий прочь.

Гарри остался один в тёмной комнате, рядом с телом матери. Он сидел в кроватке, сжимая прутья маленькими пальчиками, и смотрел пустым взглядом в никуда. Он не плакал. Казалось, он всё понял.

Утром прибыл Хагрид.

Он сломал дверь, нашёл тело Джеймса в гостиной, а потом поднялся наверх. Когда он увидел Лили, распростёртую на полу, и живого, невредимого мальчика в кроватке, он разрыдался так громко, что задрожали стёкла.

— Гарри, — прогудел он сквозь слезы, протягивая огромные ручищи к ребёнку. — Бедный малыш. Ты жив. Ты жив.

Гарри посмотрел на него своими необычными бледно-голубыми глазами, в которых уже не было страха. Только пустота и усталость, не свойственная годовалому ребёнку. Он не сопротивлялся, когда Хагрид взял его на руки.

Дамблдор ждал у крыльца дома номер 4 по Тисовой улице.

— Вы уверены, профессор? — прогудел Хагрид, с сомнением глядя на аккуратный, унылый домик. — Здесь? Эти магглы… они же не поймут его. Он особенный, наш Гарри. Посмотрите на него.

Хагрид бережно передал спящего ребёнка директору. Лунный свет упал на лицо малыша, высветив белые ресницы, серебристые волосы и бледную кожу.

— Именно здесь, Хагрид, — мягко, но непреклонно сказал Дамблдор. — Кровь матери — сильнейшая магия. Пока он живёт у её сестры, он будет в безопасности.

— Но эти люди… они не полюбят его. Посмотрите, какой он! Они примут его? — в голосе великана звучала неподдельная боль. — Он же странный, он… он будет выделяться.

— Возможно, они не поймут его, — кивнул Дамблдор, и в его глазах мелькнула тень печали. — Но они обязаны его принять. Это лучшее, что мы можем для него сейчас сделать.

Он оставил конверт с письмом на крыльце, рядом с корзинкой, в которую Хагрид переложил спящего Гарри. Коротко объяснил ситуацию ничего не понимающей Петунье, которая открыла дверь в старом халате и с бигуди на голове, и ушёл.

Петунья смотрела на спящего племянника. На его белые волосы, отливающие серебром в свете уличного фонаря. На его бледное, почти фарфоровое личико.

— Опять эта твоя проклятая семейка, Лили, — прошептала она с горечью. — Мало тебе было проблем, ты мне ещё и уродца своего подкинула.

Она уже хотела захлопнуть дверь, оставив корзинку на холодном крыльце. Но в этот момент Гарри открыл глаза.

Они были светлыми, почти прозрачными, и в них плескалась такая бездонная печаль, что Петунья замерла. Ребёнок смотрел на неё, и в его взгляде не было ничего, кроме вопроса: «Почему я один? Где мама?»

Петунья выругалась сквозь зубы, оглянулась на спящего в доме Вернона, который храпел так, что дрожали стены, и, схватив корзинку, втащила её в прихожую.

— Только из-за неё, — сказала она пустоте. — Только потому, что ты её сын.

Она захлопнула дверь.

А в корзинке маленький Гарри Поттер, лунный мальчик с белыми волосами и глазами цвета предрассветного неба, снова провалился в сон, где его ждали папа и мама, и где он был просто любимым сыном.