Глава 2. Я скучаю
Сегодня — День Рождения. Тот самый день, в котором хотелось бы остаться навсегда. Но этот год выдался слишком тяжёлым. Он вымотал до последней капли, до хрипоты в груди, до пустоты в глазах. Смерть родного человека — пожалуй, самого родного. Ближе мамы никогда никого не было.
Она была замечательной женщиной. Доброй, нежной, мудрой, хозяйственной. Её тёмно-русые волосы постоянно не подчинялись, торчали в разные стороны, и из-за этого она слишком часто стриглась коротко. Думала, что так будет легче справляться. Наивная. Так она делала только хуже — волосы вздыбливались, как солома на ветру, и это часто смешило.
Её светло-карие глаза напоминали корицу и яркий огонёк в камине. Длинные ресницы томно прикрывались, когда она задумывалась. Маленький аккуратный носик с родинкой на верхней части щеки. Вечно розовые губы, которые никогда не трескались и не обветривались. Секрет их идеального состояния остался тайной, унесённой с ней. Ямочки с двух сторон всегда грели душу. В детстве это вызывало дикую зависть — почему эти «дырочки», как назывались они в шесть лет, не достались по наследству?
Тонкая шея, хрупкое тельце, длинные ноги, которые вечно прятались в штанах или длинных платьях. Отец часто ставил маму в пример, потому что собственный стиль одежды явно отличался от её. В нём было больше вызова, больше дерзости, больше той самой непокорности, которая передалась по наследству.
Мамин смех и мягкий, бархатистый тембр голоса часто снятся по ночам. Он звучит почти в каждом сне — тёплый, обволакивающий, как плед в зимний вечер. Его так не хватает. Потерять маму почти в пятнадцать лет — слишком ужасно. Она была всем. Больше не осталось людей, с которыми можно было бы посоветоваться, рассказать секреты, просто помолчать в обнимку.
Отец, видя, как тяжело, часто сидел вечерами, пока сон не смыкал веки. Он старался петь песни, как это делала мама в детстве. Правда, выходило так, что казалось, будто оглохло правое ухо, но это ценилось. Он даже научился заплетать косы. Часто после ужина усаживал смотреть фильм и плёл хвостики и колоски, в которых потом оказывался попкорн или куски чипсов. После таких трудов волосы не расчёсывались как минимум минут двадцать.
Отец — полная противоположность мамы. Характер, видимо, пошёл в него. Дерзкий, строгий, принципиальный. Его очень сложно перебить, перегнуть и вставить свою точку зрения. Слишком вспыльчивый — по любому поводу может затеять «разгром полёта». Но всегда был честным человеком. Никогда не врал, не юлил, всегда говорил прямо.
Со мной он был совсем другим. Со мной хотел быть нежным и понимающим. Да, именно понимающим. Сложный ребёнок — им и осталась. В детстве часто делались глупые поступки, которые вводили всех в бешенство, но родители смотрели на это с другой стороны. Отец всегда говорил: «Ты представляешь из себя намного больше, чем показываешь. Я верю, что когда-нибудь ты станешь идеальной женой, любящей мамой и мудрой женщиной». Эти слова вдохновляли.
Высокого роста, даже сейчас выше на полторы головы, хотя рост сто семьдесят восемь. Отец с хорошо сложённым телом для своих пятидесяти лет, при том что мало занимается спортом и ест просто как слон. Голубые, уже потускневшие глаза, заострённый нос, тонкие губы, которые часто превращались в одну тонкую полоску, и бархатистая, идеально подстриженная седая борода.
— Ну что ж, Диана...
Зеркало отражало незнакомку. Вглядываясь в собственное отражение, казалось, что смотришь на чужую. На кого-то, кто прожил двадцать лет, но так и не понял, зачем.
— Ещё один напрасно прожитый год.
Пальцы сжали лицо, кривляясь, сделала шаг назад от зеркала. Двадцать лет. За свою жизнь вложено столько... дайте подумать... Ничего. Ровным счётом ничего.
Второй подход к зеркалу. Приподняла одну бровь внимательно разглядывая себя. Высокая, стройная темноволосая девушка. Карие глаза — единственное, что осталось от мамы. Маленький нос, пухлые губы и родинка над верхней губой. Волосы с рождения волнистые, до поясницы, но однообразие раздражало, поэтому они побывали во всех уголках ада: зелёные, голубые, фиолетовые, белые, чёрные. Сейчас — родной тёмно-русый цвет, но зад не сидит на месте ровно, поэтому сделано редкое мелирование. Единственное, что нравится в себе, — идеальная фигура. Над ней пришлось попыхтеть как проклятой, ночуя в тренажёрных залах.
Две бессмысленные татуировки на одной и второй руке, ещё на ноге, бедре, на пальцах рук. Как уже говорилось, характер слишком скверный, не все его терпят. Часто пытаются прикрыть рот, но позже жалеют об этом. Из тех девушек, кому скажи слово — получи тридцать в ответ. Всегда лезу на рожон и не остаюсь в стороне. Та самая барышня, которая за справедливость. Терпеть не могу лицемерных, гнилых, двуличных и пафосных людей.
Полгода назад — переезд в Лондон, учёба по обмену на дизайнера. Жизнь с однокурсницей Сарой. За еврейским именем следует еврейская дама.
Сара — длинноногая шатенка с волнистыми волосами, идеальными чертами лица и пышной грудью. За такими мужчины штабелями тянутся. Но она обычно держит всех подальше. Никогда бы не подумала, что такая особа будет слишком разборчива в мужчинах и отбирать их, словно на кастинге. Характер у этой девушки шикарный: мягкая, отзывчивая и через край умная. Никогда не видела, как она кричит. И это иногда пугает. Как ожидание перед бурей — страшно увидеть её не в себе. Как говорится: «В тихом омуте черти водятся».
Дверь в комнату распахнулась без стука. Сара ворвалась с криком «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!», размахивая коробкой, перевязанной золотой лентой. Её волосы были взлохмачены, на щеке виднелась полоска от подушки, но глаза сияли так ярко, будто она сама только что получила самый лучший подарок в жизни.
— Ты спишь ещё? — возмутилась она, запрыгивая на кровать. — Поднимайся, именинница! Сегодня твой день! Ты не имеешь права проспать его!
— А если я хочу? — голос прозвучал хрипло, и одеяло натянулось до самого носа.
— Не хочешь. Ты хочешь есть, пить и веселиться. Я знаю тебя лучше, чем ты сама.
— Правда? — насмешливо хмыкнула из-под одеяла. — И что же я хочу есть?
— Торт. С клубникой. И шампанское. Я уже всё купила. Давай!
Подушка полетела в подругу, но та ловко перехватила её и прижала к груди.
— Сара, — простонала, наконец выбираясь из укрытия. — Ты невыносима. Ты знаешь это?
— Знаю. И горжусь этим. А теперь вставай, одевайся, и мы идём отмечать. Я не позволю тебе просидеть свой двадцатый День Рождения в четырёх стенах.
Взгляд упал на часы. Половина двенадцатого.
— Ты серьёзно? Ты будишь меня в одиннадцать утра, чтобы сказать, что мы идём куда-то?
— В одиннадцать тридцать, — поправила Сара с торжествующей улыбкой. — Между прочим, это не просто так. Я придумала план. Настоящий. С интригой.
— Прямо как в твоих любимых фильмах?
— Лучше!
— Твои фильмы обычно заканчиваются тем, что героиня в слезах бежит за поездом.
— Ну, не знаю, кто из нас героиня... — Сара поднялась с кровати и направилась к двери. — Но в моём сценарии ты улыбаешься и не грустишь весь день. Потому что сегодня — твой день. Поняла?
— Да, мэм, — усмехнулась.
Сара вышла из комнаты, но почти сразу вернулась, заглядывая в дверь.
— И да, — добавила она, — я люблю тебя. Даже когда ты ворчишь и швыряешься подушками.
— Я тоже тебя люблю. Даже когда ты слишком громкая.
— Так и должно быть. А теперь собирайся!
Дверь закрылась, и одиночество снова опустилось на плечи. Но внутри появилась маленькая искра. Тепло от Сары. От её голоса, от её заботы. Хоть что-то в этом мире оставалось настоящим.
Взгляд снова упал на телефон. На экране высветилось уведомление — «Мама». Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось быстрее. Но это была всего лишь фотография из галереи — та, которую когда-то давно поставила на заставку. Мама в саду, смеётся, её волосы развеваются на ветру, а на коленях сидит маленькая девочка.
К горлу подступил комок, горячий и солёный. Пальцы сжали телефон, и в груди разлилась тупая, ноющая боль, которая не проходила уже пять лет. Она просто стала привычной.
— Я скучаю по тебе, мама, — прошептала в пустоту комнаты. — Ты даже не представляешь, как сильно.
В комнате стояла тишина. За окном шумел Лондон — такой живой и такой чужой.
Душ. Привела себя в порядок. Небесного цвета майка с вырезом на груди и глубоким на спине. Чёрные брюки, расширяющиеся от колена. Голубые босоножки на высоком каблуке. Нравится выглядеть хорошо, поэтому мазюканье тушью и пудрой — не про неё. Сорок минут на макияж, но тонны штукатурки нет — всё в меру. Волосы просто высушены и слегка начёсаны.
Спустя час Сара уже стояла в прихожей, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая на часы.
— Тысяча лет прошло, — проворчала она.
— Терпение, дорогая.
— Оно у меня есть, но оно на грани.
— Лично у меня оно всегда на грани, когда дело касается тебя.
На выходе из квартиры Сара резко остановилась и схватила меня за руку.
— Я хочу кое-что сказать. Просто чтобы ты знала. — её голос стал серьёзным, почти тихим. — Я знаю, что тебе тяжело. И я знаю, что ты скучаешь по ней. Но я хочу, чтобы ты знала: я рядом. Всегда. И если захочешь поговорить — я не уйду. Даже если ты скажешь, что я слишком много болтаю.
В горле защипало, и на мгновение показалось, что слёзы всё-таки прорвутся наружу.
— Ты умеешь говорить красивые вещи. И при этом не быть пафосной, — голос дрогнул. — Это талант.
— Спасибо, — улыбнулась Сара. — Я работаю над этим.
— Иди сюда, — я раскрыла объятия, и Сара шагнула в них, пахнущая духами и уютом.
— Я тоже скучаю по ней, — прошептала Сара. — По твоим рассказам она была лучшей.
— Знаю, — голос дрогнул сильнее. — Но у меня есть ты. И это многое меняет.
— Надеюсь, — мягко сказала Сара. — Ладно. Хватит грустить. Сегодня твой день. Твоя жизнь. Твой выбор.
Слёзы ослабли, и на лице заиграла улыбка. Я посмотрела на выходную дверь, потом на подругу.
— Хорошо. Пошли отметим двадцатилетие.
— Я знала, что ты согласишься! — руки взметнулись вверх.
— Только без твоих драматичных сцен, как в прошлый раз.
— Никаких обещаний.
Захлопнулась дверь, и мы вышли в Лондон — шумный, яркий, обещающий что-то новое. В груди всё ещё ныла боль, но рядом была Сара, которая никогда не давала утонуть в одиночестве. И этого было достаточно.